Ярость

— Ты хотел сказать: властный и деспотичный раб.

Я игриво прикусываю ее губу.

— Верный и преданный раб, готовый исполнить любую твою прихоть и доставить любое удовольствие.

Она качает головой и смотрит на меня с такой нежностью, что это застает меня врасплох. Что-то изменилось между вчерашним и сегодняшним днем. Вчерашняя Самайра не смотрела на меня с такой мягкостью, теплом и открыто обожающим взглядом. Вчерашняя Самайра бросала на меня косые взгляды, ворчала, когда я спорил, что мне не нужна защита, и не решалась притянуть меня ближе. Но эта новая Самайра мне нравится. Очень нравится.

Она выскальзывает из моих объятий и собирает сумку.

— Пошли. Нужно отвезти Софи и твоих родителей в убежище. Я обещала им месть и они ее получат.

Сообщаю Каю, что отменяю все встречи на сегодня, и Самайра ведет меня к подземной парковке офисного здания. Я спросил Кая, не хочет ли он присоединиться к нам в убежище, когда я буду убивать этих ублюдков. Но Кай — нежная душа. Он ответил, что лучше поддержит Софи после всего. Так что после работы он поедет к моим родителям.

Пока Самайра везет нас в убежище, делая сотню лишних поворотов, чтобы стряхнуть возможный хвост, я звоню отцу и даю ему точный маршрут. Он обещает быть на месте с мамой и Софи в течение часа. Тем временем Самайра звонит Диким кошкам, чтобы ввести их в курс дела насчет визита Томаса и его угроз. Она также сообщает, что мы уже в пути.

В машине мы молчим. Самайра ведет, изредка притормаживая и осматривая автомобили позади.

— Думаю, хвоста нет. За нами тянулись как минимум две машины, но теперь все в порядке.

— Хорошо.

— Ты как? — спрашивает она, бросая на меня быстрый взгляд.

Прислоняюсь к двери, чтобы видеть ее, не поворачивая головы.

— Нормально. Просто немного беспокоюсь за Софи и родителей. Не знаю, сколько жестокости они вынесут. И не знаю, как далеко зайду я сам. Я видел много грязных сделок, имел дело с опасными клиентами и политиками. Но мне никогда не приходилось убивать или пытать. Я злился долгие месяцы, я представлял столько насилия, столько боли и мучений для этих подонков в своей голове, что сейчас меня просто распирает.

Она кивает и смотрит на меня с сочувствием.

— Я прекрасно тебя понимаю, но ты должен помнить одну вещь. Это правосудие в первую очередь принадлежит Софи. Только она вправе решать судьбу своих насильников.

Сердце больно сжимается при мысли о сестре. Я вспоминаю о том, как она лежала в больнице, страдала от операций и выздоравливала в течение нескольких месяцев, о том, как я видел, как наши родители страдали, видя страдания своей дочери... Я чувствую это каждой клеточкой своего тела. Даже если Софи решит сохранить им жизнь, то я нет. Это не обсуждается.

Я слышу вздох и понимаю, что ушел в свои мысли. Самайра качает головой и я вижу, как ее губа кривится в усмешке.

— Ты собираешься убить их всех, верно? Даже если Софи скажет иначе?

— Софи не обязательно об этом знать.

Она хмыкает.

— Понятно.

Этот короткий ответ удивляет меня.

— Понятно? Ты не считаешь, что я должен пощадить их, если Софи попросит?

Она бросает на меня мимолетный взгляд, но этого достаточно, чтобы увидеть в ее глазах смертоносный блеск.

— Не мне решать, Дом. Я не из тех людей, кто умеет прощать. Я считаю, что изнасилование или любое надругательство над женщиной это самый бесчеловечный поступок, который может совершить мужчина. Это не только лишает женщину силы и выбора, это навсегда ломает что-то внутри нее. Ни у одного мужчины нет права делать это ради удовлетворения и собственного эго. А это именно оно и есть. Чистой воды эгоцентризм ненавистника. У зверств против женщин не бывает иных мотивов, кроме уязвленного эго. И я больше всего на свете люблю втаптывать это эго в грязь. Такие люди не учатся. Они не останавливаются. Они не раскаиваются. Они всегда находят новых жертв. Я лучше истреблю таких подонков, чем позволю пострадать еще одной невинной женщине.

Черт, как же мне нравится эта ее уверенность. Для нее не существует компромиссов или оправданий. И в вопросе такого гнусного преступления я полностью с ней солидарен.

— Тогда давай убьем этих ублюдков.

Как только мы входим в убежище, Самайра ведет меня вниз, в подвал. Это просторное открытое помещение с большой клеткой в центре. Трое насильников сидят в клетке на стульях, руки связаны за спиной, рты заклеены скотчем. По их щекам катятся слезы, они не перестают мычать.

Слоун и Тара сидят снаружи. Тара яростно стучит по клавишам ноутбука, а Слоун сосет леденец и кидает дротики прямо в клетку. Теперь, когда я могу рассмотреть их получше, то вижу, что в каждом торчит по два-три дротика, а из ран сочатся струйки крови.

Двое друзей Томми выглядят чуть хуже него самого. Я бросаю взгляд на Самайру.

— Вы начали без меня?

Она встает рядом и пожимает плечами.

— Мне нужно было их признание, прежде чем передавать их тебе. А вдруг это не они изнасиловали Софи? Нельзя допустить, чтобы ты навредил невиновному.

Разминаю костяшки.

— И?

Она ухмыляется, не сводя с них глаз.

— Ну... немного давления, немного шантажа, пара лживых историй и они раскололись. Выложили все. Думали, что если свалят всю вину на Томми, то выкрутятся. Спасутся. Идиоты.

Я прищуриваюсь, глядя на этих троих. Мое тело само бросается к клетке; я с силой бью по ней, сжимая пальцами прутья. Зрение сужается до одного человека в центре. Его взгляд становится насмешливым и я буквально кожей чувствую его напыщенную спесь, несмотря на то что он привязан к стулу. Слава богу, его рот заклеен, потому что, услышав я хоть слово, я бы не сдержался и не дождался приезда Софи и родителей.

Судьба Томми и его дружков принадлежит в первую очередь ей.

— Ты ведь знаешь меня, Томми? — спрашиваю сквозь зубы.

Он просто закатывает глаза. Я бью по клетке.

— Отвечай мне, жалкий кусок дерьма.

Я перевожу взгляд на тех, кто сидит по бокам. Один хнычет, как дурак, другой пытается высвободить руки. Кровь закипает, ярость накатывает бесконечной волной. Хочется проломить им черепа, вырвать сердца и заставить их сожрать.

Сзади раздается судорожный вздох и я оборачиваюсь. Там, у подножия лестницы, стоит Софи, а родители поддерживают ее с двух сторон.

Она застыла на месте, вцепившись в руки мамы: ее губы дрожат, а в глазах блестят слезы. Я иду к ней, загораживая собой вид на этих троих, и останавливаюсь напротив. Осторожно касаюсь ее щеки и заставляю посмотреть на меня.

— Эй, Соф. Я рядом.