Ярость

— В общем, легко не было. В театральном кружке мне уже досаждали несколько стерв. Тогда я не была такой подтянутой и сильной. Просто высокая индианка с формами в классе, где эталоном считались белые девчонки с нулевым размером. Но танцевала я хорошо. И не все парни считали, что изгибы делают меня толстой. Паршиво, что заметили меня совсем не те парни. Будучи наивной дурочкой, на которую наконец обратил внимание популярный мальчик, я не могла отличить добро от зла. Просто радовалась вниманию звездного футболиста. Но как бы мне ни льстило это внимание, родители вбили мне в голову, что никаких парней до окончания учебы. Поэтому я до смерти боялась близости. До этого качка я даже ни разу не целовалась. Но с каждым днем он становился все нетерпеливее, а нетерпение делало его раздражительным. Слова стали едкими. Каждая фраза ранила душу. В одну минуту я была жирной, в другую сексуальной. Пошли слухи, что я фригидная. Заносчивая сука. Что я мню о себе невесть что. В итоге я, конечно, его бросила. Но…

— Но что? — Голос Доминика возвращает меня в реальность. Его тон ложится теплым медом на открытую рану, оставленную словами Джека.

Я слабо улыбаюсь Доминику и крепче сжимаю его руку, напоминая себе, какой человек рядом со мной.

— Но слабые и неуверенные в себе мужчины не умеют принимать отказы. Особенно от темнокожей девчонки, изгоя. Стало только хуже. Он настроил против меня весь колледж. Клеймил меня шлюхой. Бревном в постели. Холодной сукой. Девчонки травили меня, а парни обзывали последними словами. Словами, которые вырезали мою уверенность в себе по кусочкам, что сильно сказалось на учебе. Будь то театр или танцы я просто не могла выступать.

— Это был мой день рождения. До сих пор помню то новое платье. Оно так хорошо сидело, что подчеркивало все изгибы. Мама приготовила мой любимый завтрак. Папа забронировал поездку для всей семьи на следующие выходные. Я была в восторге от мысли, что смогу сбежать от всего этого и провести время с людьми, которые меня любят. Почему-то я опаздывала и бежала к автобусной остановке. Не помню, были ли улицы пустыми, но трое парней схватили меня сзади и затолкнули в машину.

Рука Доминика на моем колене сжимается, из его груди вырывается мучительный шепот.

— Нет.

Мои глаза наполняются слезами, а я шепчу в ответ:

— Знакомо звучит? Хочешь, чтобы я продолжала? Дальше все более-менее похоже.

— Продолжай, детка.

Его голос дрожит, а в глазах блестят слезы.

— Не буду вдаваться в детали, потому что не могу. Но они меня изнасиловали. Многократно. Я пропала на два дня. Не думаю, что они планировали меня убивать. Они хотели проучить меня. Но ту Самайру они все же убили. Три дня я была в коме, потом еще семь в реанимации. Я читала медицинские отчеты Софи. Все то же самое, и даже больше. У меня теперь есть рубцы на матке, что может сказаться на фертильности.

Одинокая слеза скатывается по щеке Доминика. Я смахиваю ее. Он замер, словно статуя: не дышит, не шевелится. Почему-то это дает мне силы говорить дальше.

— Это были богатые белые детки. Сын декана колледжа, сын комиссара полиции и сын адвоката. Мало того, что мы не добились правосудия, так они превратили нашу жизнь в ад. Отца уволили с работы, нас вытравили из города. Я так и не доучилась. Год прожила с родителями, раздавленная и сломленная. И сломалась не только я. Они разрушили мою семью. Родители были в полном отчаянии. Отец не мог смотреть мне в глаза. Мать постоянно плакала и переживала за мое будущее. Младшая сестра боялась ходить в школу. Боялась собственных одноклассников. Брат постоянно ввязывался в драки. Мы все были чертовски сломлены. Поэтому в один прекрасный день я просто собрала сумку и ушла из дома. Не могла больше смотреть на страдания родных. Не могла выносить того, что я позволила с ними сделать. Каждый раз, когда они видели меня, их лица омрачались. Они разучились улыбаться. Разучились жить. И я не выдержала. Я…

— Ты… что, милая?

Смотрю в его глаза и нахожу там только доброту. Сострадание. Никакой жалости. И я благодарна за это.

— Я скучаю по ним, — шепчу я сорвавшимся голосом. — Так сильно скучаю.

Грудь Доминика тяжело вздымается. Истинная мука разрывает его изнутри.

— Ты не видела их с тех пор?

Слезы свободно текут по моим щекам. Я быстро вытираю их, не желая давать прошлому власть над собой.

— Раньше не могла. Но совершив месть, я стала Дикой кошкой. И если… если со мной что-то случится, я не смогу снова подвергнуть их таким страданиям. Я отправила им письмо, что с насильниками покончено. Что я жива. Что мне пора уехать на какое-то время. Я часто проверяю их издалека, просто чтобы убедиться, что они в порядке. И кажется, так оно и есть. Я просто не могу рисковать их жизнями. Не могу быть настолько эгоистичной.

Казалось, на языке у него вертится сотня слов. Его глаза пылают праведным гневом, а на лице отражается небывалое бессилие. Но с губ слетают лишь четыре слова:

— Скажи мне, что они мертвы.

В сознании вспыхивают воспоминания о сладкой, сладкой мести, которую я осуществила над этими тремя подонками. До сих пор помню их истошные крики, их хнычущие извинения, тепло крови на своих пальцах, холод их мертвых тел. Встречаю взгляд Доминика и мои глаза наполняются отблесками холодной вендетты.

— Они мертвы.

Его грудная клетка расширяется, пальцы мертвой хваткой вцепляются в мое бедро.

— Скажи, что они страдали.

Победная улыбка озаряет мое лицо. Я нежно обхватываю его лицо ладонями.

— Это были первые три члена, которые я отрезала.

— Вот это моя девочка. Моя яростная Тигрица.

Он встает на колени и притягивает меня к себе, пряча моё лицо в изгибе шеи.

— Мне так чертовски жаль, что это случилось с тобой. Меня просто выворачивает от мысли, что две мои любимые женщины прошли через это. Хочется вернуть этих ублюдков к жизни и убить их снова.

Прижимаюсь к его груди, вдыхая пряный аромат сандала. Тепло разливается по телу, растапливая холод, просочившийся в самые кости. Он осторожно перебирает мои волосы, продолжая извиняться.

Я запечатлеваю легкий поцелуй на его шее.

— Все хорошо, Доминик. Это было давно.

Чувствую, как он качает головой над моей макушкой.

— Это никогда не будет хорошо.

Внезапно он замирает. Берет меня за плечи, отодвигает и заглядывает в глаза. Между бровями пролегла глубокая складка, челюсти сжаты.

— Майра, я не был особо нежным или деликатным, когда мы… Ну, ты понимаешь. Я не сделал тебе больно? Не был слишком грубым? Слишком резким?