Ярость

ГЛАВА 16

Самайра

Я просыпаюсь с мыслями о штормовых глазах и волевом подбородке — глазах, в которых отражается та же тьма и жестокость, что я вижу в зеркале. Четыре порции выпивки не вызвали похмелья, но вчерашнее воздержание заставляет проснуться с мучительной потребностью, пульсирующей в венах. Потребностью в одном-единственном мужчине. Я остаюсь в постели совершенно голая, наслаждаясь мягкостью простыней под спиной и уютом окутывающего меня одеяла. Образы Доминика крутятся в голове на бесконечном повторе; каждая клеточка тела все еще чувствует сладкое и острое жжение его вчерашнего взгляда. Моя киска пульсирует от глубокой жажды и невыносимой пустоты, бедра насквозь мокрые от возбуждения. Тело превратилось в пожар тоски, оно отчаянно жаждет почувствовать его огромные руки на горле, сжимающие чокер, и его член.

Возбуждение бьет острыми разрядами, пропитывая простыни под мной. Соски напряжены до боли, все существо гудит от желания быть наполненной. Я никогда раньше не чувствовала такого отчаяния, такого голода по мужчине. Со сдавленным стоном я переворачиваюсь на живот, встаю на колени и хватаю с ночного столика дилдо. С диким неистовством, заставляющим мертвой хваткой вцепиться в подушку, я веду толстым, похожим на член вибратором между промокшими губами, пуская по венам миллионы искр удовольствия.

Бедра выгибаются от мучительной нужды в наполнении, от желания почувствовать, как руки Доминика прижимают меня, как он толкается глубоко внутрь, вбивая в матрас и полностью забирая контроль над телом. Слух напряжен в попытке поймать шепот: «умница», пока он тянет меня за волосы, заставляя подняться на колени, чтобы его массивная грудь касалась спины. Пот пропитывает кожу, его жар воспламеняет меня, когда я выкрикиваю его имя, кончая на его члене.

В памяти вспыхивает момент, когда я вышла из комнаты пыток, пропитанная чужой кровью и то, как он смотрел на меня — с такой гордостью, такой похотью, таким восторгом. Именно из-за этих глаз — темных, грешных, диких — тело пульсирует, а удовольствие разлетается по венам, прошивая током каждый нерв и парализуя меня, пока ослепительно-белый оргазм проносится насквозь.

Падаю на спину, тяжело дыша. Мысли о Доминике вихрем кружатся в голове, пока здравая часть разума пытается положить этому конец. С Домиником нет будущего. У него своя империя, жизнь на виду у публики и семья, которая его любит. Моя же жизнь пронизана убийствами, пытками и насилием.

Хотя часть меня в восторге от того, что его привлекает моя пыточная, жуткая и кровавая натура, вопрос в том —

как долго это продлится?

Я Дикая кошка.

Дикая кошка это и есть я.

Я посвятила все существование, весь смысл жизни тому, чтобы давать женщинам право на правосудие. Я не брошу это ни ради чего и ни ради кого.

Также прекрасно осознаю: настанет день, когда нас поймают. Нас накажут, посадят за решетку или что похуже. Это выбор, который все пятеро из нас сделали очень осознанно и очень охотно. Но я не могу возложить этот крест на Доминика. Ни на кого не могу.

Как только мрачные мысли успешно стирают все это великолепное послеоргазменное блаженство, я встаю с усталым вздохом и прыгаю в душ. Затем надеваю спортивные штаны и худи, так как до вечерней смены в «Громовом когте» собираюсь сидеть дома. Так что в планах пока что — послушать записи из офисов Томаса и Брайана в комфорте своей уютной двухкомнатной квартиры.

Я как раз готовлю чай — один из немногих ритуалов, оставшихся от прежней жизни, — когда звонят в дверь. Только четыре человека в мире знают мой адрес. Так что, глянув в глазок, я не удивляюсь, увидев девчонок.

Я люблю своих дам, но заваливаться на порог без предупреждения должно быть противозаконно. Есть только один человек по ту сторону двери, ради которого я открываю ее с улыбкой.

— О, привет, малыш Каллум. Как дела, дружок?

— Тетя Сами! — кричит карапуз, пятилетний сын Лены, и бросается мне на руки.

Я мгновенно подхватываю его и кружу, пока четыре мои лучшие подруги и одна большая собака вваливаются в квартиру. Они проносятся сквозь нее как ураган, наполняя пространство шумом, прежде чем эффектно плюхнуться на диван.

Гостиная, кухня и столовая у меня объединены. Пока я держу Каллума, Тара и Шэдоу занимают место на полу у кофейного столика, а Слоун и Наоми устраиваются на диване и тут же включают телевизор.

Смотрю на маленького мужчину на руках.

— Что привело тебя сюда, малыш? Хочешь блинчиков?

— Да, пожалуйста. Положишь в них шоколадную крошку? — спрашивает он, обхватив мое лицо ладошками.

— Конечно. И добавлю сверху клубнику. Как тебе такая идея?

— Класс! А ты научишь маму готовить твои блинчики?

Лена, стоявшая у кухонной стойки, фыркает:

— Каллум, тебе что, не нравятся мои блинчики, крошка? — Она прижимает руки к груди, притворяясь обиженной.

Его крошечный ротик смешно открывается, а глаза округляются от беспокойства. Он выпутывается из моих рук и обнимает Лену за ноги.

— Я люблю твои блинчики, мамочка.

Этот мальчик — маленький защитник Лены и весь ее мир. Семья, которую она защищает с яростью львицы. Она целует его в макушку и ерошит волосы.

— Иди поиграй с Шэдоу и присмотри за остальными тремя тетушками, пока я помогу тете Сами с блинами. Хорошо, малыш?

Он отдает ей честь, как солдат.

— Есть, мамочка! — и убегает, зовя Шэдоу.

Громкий лай Шэдоу, визги Каллума и болтовня Кошек оживляют мой маленький дом, превращая его в место, где собирается семья.

— Ты киснешь, Сами, — говорит Лена, разбивая двенадцать яиц в большую миску.

Я ставлю кофе для девочек и со вздохом наливаю себе чай.

— Просто такой день.

Она стоит рядом, готовя тесто.

— Сами, ты со мной дольше всех здесь. Ты видела меня в худшие времена. Ты рядом сейчас, когда я

переживаю

свое худшее время. Но знаешь, что делает мою жизнь достойной того, чтобы ее жить? Мой сынишка. Ты. Тара. Слоун. Наоми. Мои родители. Вы все — моя семья.

Я сжимаю ее плечо и притягиваю к себе, прислоняясь головой к ее голове. Учитывая работу и прошлое, у нас остается не так много людей вокруг, чтобы завести новых друзей. Эти женщины для меня всё — сестры, лучшие подруги, семья.

— Вы тоже моя семья.

— Тебе нужно наладить связь с родителями, Сами. Ты им нужна. Им нужно увидеть дочь.

Резкий выдох вырывается из груди.

— Ты знаешь, что я не могу, Лена.

— Я бы отдала что угодно,

что угодно