Ярость

, чтобы увидеть свою дочь. Поверь мне, мать, отец, братья и сестры — все они хотят тебя видеть.

Пять лет назад дочь Лены похитили. Она единственный человек, которого мы так и не смогли найти. Весь тот год мы только и делали, что искали ее. К сожалению, Тары тогда еще не было с нами. Она смогла бы использовать свои суперспособности в хакинге и технологиях, чтобы найти Аву. Мы вчетвером обыскали каждый угол Нью-Йорка, проверяли любую зацепку, избили сотню людей, чтобы заставить их говорить, но ничего. Мы до сих пор продолжаем поиски. До сих пор держим уши навостря в ожидании хоть какого-то знака. У Тары постоянно запущена программа распознавания лиц через спутники, но ее настроили только через год после похищения. Большинство из нас уже теряет надежду найти Аву. Ей тогда было всего девять. Совсем ребенок.

Я прижимаю Лену к себе, чувствуя на себе взгляды остальных девчонок. Кроме Лены, никто из нас не поддерживает связь с семьями. Мы все знаем последствия.

— Я знаю, что они хотят меня видеть, Лена. Я держусь в стороне, чтобы защитить их. Им нельзя в наш мир. Ты понятия не имеешь, через какую травлю они прошли тринадцать лет назад. Я не могу втянуть их в свой образ жизни и заставить вечно дрожать и переживать за жизни близких. Тебе ли не знать, как опасно иметь «слабое место». Кого-то, кто тебе дорог.

Она тихо кивает, отстраняясь. Пока она печет блины, я начинаю резать свежую клубнику.

— Поэтому ты держишь дистанцию с Домиником?

От этого имени Слоун подскакивает с места и тащит за собой Наоми к барным стульям прямо напротив нас.

— Мы слышали Доминик?

Закидываю кусочек клубники в рот, сосредоточившись на нарезке идеальных ломтиков.

— Он осложнение.

— Он горяч, — заявляет Слоун.

— И богат, — вставляет Наоми.

— И, кажется, славный парень, — добавляет Лена, не желая оставаться в стороне.

— И превращает тебя в дурочку! — кричит Тара с пола, где она валяется рядом с Шэдоу.

— Тара не ошибается, — признаю я со вздохом. — Он правда заставляет меня вести себя как идиотка. Вы же видите? Он влияет на работу, заставляет действовать импульсивно, делает меня безрассудной. И он клиент. Клиент на пятьдесят миллионов долларов, который не только знает о нашем логове, но и об адресе конспиративной квартиры, потому что

я

всё выложила. А если он пойдет в полицию? Нас закроют и предъявят обвинения как серийным убийцам.

Слоун небрежно отмахивается.

— Какие мы серийные убийцы, мы же народные мстители?

Я не могу не закатить глаза.

— Спустись на землю, Слоун. То, что мы чистим город, не значит, что нас не посадят, если поймают. Как я могла так подставить Кошек?

Лена заканчивает с блинами и начинает накладывать Каллуму.

— Сами, то, что мы Дикие кошки, не лишает нас права на нормальную жизнь. Я никогда не хотела, чтобы было так, когда соглашалась принять тебя. Когда просила вас всех присоединиться. Тебе разрешено доверять людям. Разрешено влюбляться. Разрешено впускать новых людей.

Тара деланно кашляет, бормоча под нос: — Доминика.

Естественно, я запускаю в нее клубникой.

Мы выставляем на столик кофейник, блины, клубнику, кленовый сироп и шоколадную крошку. Каждая берет тарелку и собирает свой завтрак.

Я ковыряю еду, пока мысли уносятся к возможности переступить профессиональную черту с единственным мужчиной, который сделал меня такой иррациональной.

— Знаете, — говорю я, привлекая всеобщее внимание. — Когда я была дома у его родителей, я разговаривала с Софи и он коснулся моего плеча сзади.

Все они морщатся — зная, что это мой триггер, а я продолжаю:

— Ага. Все прошло предсказуемо. Я уложила его на лопатки и сказала, что не давала разрешения меня трогать.

— Молодец, Сами. Нет ничего плохого в расстановке границ, — говорит Наоми, откусывая кусок.

Поворачиваюсь к ним и шепчу:

— Он пообещал, что больше не тронет меня без разрешения. И с тех пор ни разу. Даже случайно. Даже плечом не задел. Даже за руку не поздоровался.

— И нам теперь радоваться или плакать? — спрашивает Слоун, оглядывая нас всех.

Лена прячет улыбку за вилкой.

— Думаю, радоваться. Мужчина знает, что такое границы. Кажется.

— Но... — Наоми многозначительно играет бровями.

— Но она хочет его так сильно, что зубы сводит. Сами дико сохнет по Доминику, — заканчивает за нее Тара.

Лена громко кашляет, но поздно. Маленькие ушки Каллума полностью настроены на наш разговор, хоть он и сидит поодаль у Шэдоу.

— Что такое сохнет?

Запускаю диванной подушкой Таре в лицо. Та вскрикивает, заставляя Шэдоу броситься к ней. Каллум тут же забывает про вопрос и прыгает следом, чтобы поймать собаку.

Я закрываю лицо руками, сдаваясь.

— Он даже не испугался меня вчера.

— Я думала, он там прямо на колени рухнет, — слова Наоми заставляют сердце биться о ребра, будто оно готово прыгнуть Доминику прямо в ладони.

Быстро запиваю это чувство чаем, пытаясь подавить глупую улыбку. Что в этом Доминике такого, что все мое существо так сосредоточено на нем? Почему я так доверчива со всеми нашими секретами? И почему, черт возьми, у меня вечно сжимает в груди? Это раздражает, мешает, из-за этого хочется схватить его за рубашку и впиться в губы.

Лена смотрит, как Каллум скармливает Шэдоу клубнику и поворачивается к нам.

— Знаешь, — говорит она тихо, чтобы слышали только мы четверо. — Ты можешь просто поиграть с ним. — И одними губами добавляет: — Трахни его.

Закатываю глаза. — Рада получить твое разрешение, босс.

— Всегда пожалуйста, Сами. Ты же знаешь, мы желаем тебе только лучшего.

У меня нет слов. К счастью, четверка на время замолкает о Доминике и мы едим в тишине.

Когда они уходят, пальцы так и чешутся написать ему. Мне абсолютно нечего ему сказать — и я ни за что не признаю это вслух, — но я хочу услышать его голос. Хочу знать, чем он занят, понять, что заставляет его смеяться. Хочу изучить каждую мелочь, которая делает его таким, какой он есть, собрать все крохи его жизни и спрятать в своем сердце. С каждым мгновением я все меньше думаю о том,

почему

на меня так влияет мужчина.

Я всегда полагалась на инстинкты. Они никогда меня не подводили. И сейчас мои инстинкты вопят:

«Доверься Доминику»