Ярость

— Ты как? — спрашиваю я, когда Самайра садится рядом. От ее тела исходит жар, дарящий мне странный уют.

— В порядке. Все прошло идеально. Готов ко второй части?

— Абсолютно.

И правда, когда мы возвращаемся в убежище, у меня отвисает челюсть. Самайра поднимает этого стодесятикилограммового борова и с силой впечатывает его в пол подвала. Его стоны эхом разлетаются по помещению.

Я стою снаружи комнаты допросов — по сути, огромной клетки — и наблюдаю, как Самайра работает с рыдающим подонком. Каждым ударом она крошит ему зубы. Каждый пинок заставляет его истошно орать. Мое тело гудит от адреналина и желания, пока я смотрю, как сокращаются ее мышцы, пока она методично превращает его лицо в месиво.

В животе все сжимается, когда она без малейших колебаний вырывает ему ногти один за другим. В этой жестокости есть какая-то запредельная красота. Она пытает его до тех пор, пока он не начинает скулить признания.

— Да, я бил жену! Обещаю, больше не буду!

— У меня нет работы!

— ПОМОГИТЕ! Кто-нибудь!

— Она должна знать свое место!

— Кто вы такие?!

— Да, я угрожал прижечь дочь сигаретой!

Кровь брызжет на ее маску, когда она в очередной раз вбивает кулак в его челюсть. Внутри меня просыпается что-то первобытное. Ее руки в перчатках и в крови; она трясет его за челюсть, вырывая подробности каждого гнусного поступка. Кровь закипает от его признаний и каждый удар Самайры я ощущаю как акт высшей справедливости.

Она — монстр во плоти, заставляющий это ничтожество страдать. Но она —

мой

монстр. Я до боли хочу почувствовать эти безжалостные сильные руки на своем члене.

Она — богиня смерти, вершащая суд над отродьем. Я хочу молиться в ее алтаре, упасть на колени, поклоняться ей, пока вся ее ярость не выйдет наружу. Член пульсирует в штанах, когда она вжимает колено в позвоночник, заставляя его выть от боли.

Я не могу оторвать взгляд, когда чувствую рядом чье-то присутствие.

— Тебе лучше отвернуться. Пытки закончились, сейчас будет финал, — говорит стоящая рядом Тара.

— Я должен увидеть, какое правосудие Тигрица совершит ради моей сестры.

Я не отвожу глаз ни на секунду. Самайра снимает маску и плюет ему в лицо. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, пока возбуждение рвет меня на части, как дикий зверь в клетке.

— Она снимает маску, только если собирается убить, — роняет Тара.

Кулаки сжимаются. Сколько людей она убила? Мучает ли ее это? Или это просто работа?

Самайра достает нож. Она хватает визжащего мужика, лежащего в собственной моче и крови, за его жалкий член и отрезает его одним взмахом. Мурашки бегут по моей спине. Она садится на него сверху, заталкивает отрезанный член ему в рот и вторым точным движением перерезает горло. Мужчина захлебывается собственной кровью и затихает.

Она поднимается и оборачивается. Лицо растягивается в хищной, победной улыбке — такой кровавой и такой чертовски красивой, что я не могу не улыбнуться в ответ. Я никогда не видел, чтобы она улыбалась так широко. Даже когда мы спарринговали или когда я привез ей пиццу.

Она выходит из клетки и оказывается лицом к лицу со мной и Тарой. Не сводя с меня глаз, она бросает:

— Тара, он весь твой. Избавься от тела. Сорян, что не оставила его тебе.

Тара хмыкает: — Я и не сомневалась. Особенно сегодня.

Тара заходит в клетку, оставляя нас одних. Самайра стоит передо мной — в крови, в поту, с прилипшими к лицу волосами и этой безумной, маниакальной улыбкой. Она делает шаг ближе. Мой член плачет в штанах, требуя близости.

— Все видел, да?

Я иду ей навстречу. В воздухе стоит густой металлический запах крови.

— Даже не моргнул.

Она тихо смеется, сокращая расстояние.

— Не напугала тебя?

Я притираюсь к ней так, что наши грудные клетки соприкасаются. От нее исходит невыносимый жар, зрачки расширены от адреналина, в них еще плещется остаточная жестокость.

— Я бы женился на тебе прямо сейчас.

Она разражается громким хохотом и я окончательно пропадаю. Она — сплошной парадокс в этой окровавленной одежде. Пот и кровь на щеках, но улыбка светится почти детским восторгом. Я хочу утонуть в ней, прижать к стене, почувствовать, как она обвивает меня всем телом. Хочу, чтобы она села мне на лицо и сжала горло своими бедрами. Без сомнений: я безумно одержим каждой безжалостной черточкой Багрового Тигра.

— Умоюсь и уходим.

Я только киваю. Она проходит мимо, слегка задевая мои пальцы своими — оставляя на коже след из крови и электрического разряда.

Я возвращаюсь в гостиную, где Лена и Слоун пьют что-то из стаканов.

— Ты как, Доминик? — спрашивает Лена с почти материнской улыбкой.

— Впервые видел, как убивают человека? — подначивает Слоун, за что получает гневный взгляд Лены.

Я смотрю на них обеих.

— Да, — отвечаю я сначала одной, потом другой. — Впервые. Но точно не в последний. Таких ублюдков нужно отстреливать.

— Это уж точно, — соглашается Лена, отпивая из стакана.

— Кстати, что будет с его женой и дочерью? С ними все будет в порядке? Им нужны деньги?

Лена мягко улыбается.

— Это благородно с твоей стороны. Но о них уже позаботились. Сегодня вечером их перевезли в квартиру в Бруклине. Твоего первого взноса в десять миллионов хватит надолго. Поверь, это огромная помощь.

— Поверь мне, этого мало за поимку тех, кто виноват в смерти моей сестры.

В этот момент входит Самайра. На ней свободные спортивки и белая майка, волосы влажные после душа. Она встает рядом и меня накрывает ароматом свежих апельсинов в летнем саду. Хочется прижаться губами к ее шее и впитывать этот запах. Ее рука касается моей и жар снова бьет в пах.

— Мы бы сделали это и бесплатно, — говорит она, сияя глазами.

Я качаю головой.

— Деньги — это единственный способ, которым я могу помочь вашей организации. Будь то ради моей сестры или кого-то еще. Считайте меня своим пожизненным банком.

Слоун открывает рот, чтобы что-то вставить, но Самайра ее опережает:

— Пошли, Доминик. Пока Слоун не начала тебя грабить. — Она кивает подругам. — Вы как? Справитесь?

— Сами разберемся. Отдыхай, — машет рукой Лена.