Страница 8 из 39
— Пока не знаю. Идёт ровно. Не падальщик — падальщики так не умеют. — Он втянул воздух, и морда у него сморщилась. — Гончая. Может, две.
— Чьи?
— А ты как думаешь? Охотник тебя упустил. Охотники не любят упускать. Он пометил твой след и пустил гончих.
— Чем пометил?
— Тем, что у тебя из кармана светило на весь квартал, гений. Золотую капсулу ты вскрыл, но нюх у гончих долгий.
Я огляделся. Мы стояли во дворе-колодце: две арки, гаражи, турник, на котором болталось одинокое сушёное бельё, и открытый канализационный люк посреди двора — крышка лежала рядом, как будто её снял кто-то очень аккуратный или очень голодный.
— Здесь, — сказал я.
— Что «здесь»?
— Встретим здесь. Двор с двумя выходами, узкие арки, темно. Если бежать — догонят на открытом.
— Хозяин, ты видел гончую?
— Нет. Поэтому и хочу посмотреть.
Млякс закрыл морду лапами.
— Вот из-за таких фраз у демонов и появились легенды про людей.
Гончая вошла в арку первой — и я в самом деле сначала посмотрел. Не удержался.
Она была собрана из недоразумений: тело борзой, растянутое до размеров пони, кожа без шерсти, блестящая, как мокрая резина, шея на треть длиннее разумного, и голова почти без черепной коробки — сплошная челюсть на шарнире. Глаз не было вообще. Вместо них по бокам шеи шли ряды влажных дырочек, и все дырочки смотрели на меня.
— Хеморецепция, — сказал я с уважением. — Она нюхает всем телом.
— Она жрёт всем телом! — зашипел Млякс с гаража. — План! У тебя был план!
План был. Гончая рванула с места без разгона, как арбалетный болт, я дёрнулся в сторону — и она, не умея поворачивать на такой скорости (длинная шея, смещённый центр масс, я всё это отметил ещё на подлёте), со всего маху влетела туда, где я только что стоял. А стоял я перед открытым люком.
Дырочки на шее среагировали за миг до — гончая попыталась развернуться в воздухе, сложилась и ушла в колодец по самые задние лапы. Задние лапы заскребли по асфальту. Из люка донёсся звук, который издаёт очень большая собака, застрявшая в очень маленькой двери, и звук этот был полон обиды.
Крышка люка лежала в метре. Чугунная. Килограммов пятьдесят.
— Добивай! — орал Млякс. — Добивай, пока...
Я уже катил крышку. Не поднимал — катил, по-умному, ребром. У самого люка крышка легла, я перехватил её обеими руками, поднял на ребро над колодцем — гончая как раз выпростала одну лапу и половину челюсти — и отпустил.
Лязг. Хруст. Тишина.
[Убит: гончая охотника, ранг D.][Получено: пепел — 26.]
— Городская инфраструктура, — сказал я, отряхивая ладони, — самое недооценённое оружие в этой войне.
Договорить мне не дали. Вторая гончая — а их было две, Млякс же говорил, что две, и я это учёл, но арок тоже было две — вошла со спины тихо, как учили, и я услышал её в последний момент. Успел только развернуться и упасть назад, поэтому челюсть-шарнир сомкнулась не на моей голове, а на рукаве халата вместе с куском предплечья воздуха. Меня мотнуло, приложило спиной о турник — тот самый, с бельём, — что-то в левом боку сказало «хрусть» голосом плохих новостей, и я осел на землю, глядя, как тварь перехватывает пасть для второго захода.
Дальше произошло то, за что я потом три дня извинялся.
Млякс упал ей на шею с турника. Весь его боевой вес — килограммов семь — ничего не решал, но он и не решал: он вцепился когтями в дырочки хеморецепторов и заорал ей прямо в шею что-то на демоническом. Не знаю, что это было. Судя по интонации — что-то из области жилищных претензий. Гончая взвилась, замотала башкой, пытаясь стряхнуть семь килограммов визжащей бюрократии, ослепла всем телом сразу — и рванула вперёд, не разбирая дороги.
Впереди был гараж. Гаражу было всё равно.
Удар, лязг, ворота гаража сложились внутрь вместе с гончей. С крыши съехал лист шифера и добавил сверху — контрольным, по-хозяйски.
[Убит: гончая охотника, ранг D.][Получено: пепел — 24.]
Млякс выполз из руин гаража, шатаясь. Отряхнулся. Посмотрел на меня.
— Никому, — сказал он. — Никогда. Не рассказывай. Что я сделал это ради человека.
— Ты сделал это ради себя. Если меня сожрут — ты исчезнешь.
— Да! — с облегчением сказал он. — Именно! Спасибо, хозяин. Ты умеешь вернуть демону самоуважение.
Самоуважение было у него. У меня было сломанное ребро — как минимум одно, судя по тому, что вдох на две трети обрывался белой вспышкой, — и счётчик, на котором висело шестьдесят четыре пепла.
Мы сидели в разгромленном гараже — соседнем, целом, — среди чьих-то солений и зимней резины. Снаружи выл город. Внутри выла моя грудная клетка.
— До входа три часа, — сказал Млякс. — Дотянешь?
— Дотяну. Дышать больно, жить можно. Дома перевяжу... — я осёкся. — В Пристанище перевяжу. Слушай, а аптечки в твоей лотерее бывают?
— В синих бывают. Синяя — тридцать пепла.
— А в серой?
— В серой бывает всё, хозяин. В этом её философия. Серая — это честный срез мироздания: девяносто процентов мусора и десять процентов чуда. Как жизнь.
— Ты сейчас процитировал кого-то?
— Инструкцию для младших распределителей. Раздел «Как отвечать на жалобы».
Я посмотрел на счётчик. Шестьдесят четыре. Синяя аптечка — тридцать, и это разумно, это по уму: вложение в основной капитал, в единственный организм, который у меня есть.
— Давай серую.
— Он сказал «серую», — сообщил Млякс банке с огурцами. — У него сломано ребро, и он сказал «серую».
— Десять пепла против тридцати. Я оптимизирую расходы.
— Ты не оптимизируешь расходы. Я двенадцать лет смотрел на эти лица, хозяин. Через окошко. У окошка очередь, а лица одинаковые. У тебя сейчас лицо человека, который хочет услышать, как хрустит шов на капсуле. Скажи вслух: «я хочу крутить».
— Давай. Серую.
— Скажи.
— Млякс.
— Что «Млякс»? Я Млякс уже давно. Скажи.
— Я тебе ребром в глаз ткну. Сломанным.
— Ладно, ладно. Какие вы нервные, первые пользователи.
Его скрутило, хвост дёрнулся, и на бетонный пол выкатился серый шарик. Я поднял его — тёплый, матовый, со сливу размером. Знакомый уже вес. Знакомый уже зуд в ладони. Шов засветился.
Я ждал ложку. Честно, я ждал вторую ложку — или правый носок, у системы явно было чувство юмора и картотека.
В ладонь лёг пузырёк.
Стеклянный. Гранёный. С притёртой пробкой, как из старой аптеки, и жидкостью цвета рассветного неба. От пузырька шло лёгкое тепло, и швы света на стекле пульсировали — так же, как на золотой капсуле.