Страница 29 из 39
— То есть проблема такого размера, что мы можем передумать?
— Проблема такого характера, что вы не поверите, пока не увидите.
Ожидание — крючок, лучший в арсенале, и знал я это профессионально, по чужим историям болезни. В учебнике по аддиктологии, страница сорок семь, прекрасным казённым языком объяснялось, что пик дофамина приходится не на выигрыш, а на предвкушение. Я цитировал эту страницу студентам. Я делал по ней доклад. И теперь стоял посреди качающегося двора и чувствовал, как эта самая страница работает по мне — система тянула из меня предвкушение, за которое люди платят кошельком и головой. Приём я узнал в лицо и придержал за шкирку. Предвкушать было некогда. Надо было считать.
Мозг считал сам, без разрешения. Касса склада — сколько в кассе? Тысяча? Три? Военное время, склад не снабжался — может, и пусто... а может, наоборот — всё, что не успели вывезти на фронт. Капсулы. Серые по десять, это если по закупке, а в базарный день... Плюс брикеты, брикеты можно скормить гончим, гончие — это охрана, охрана — это порталы без потерь, порталы — это пепел, пепел — это...
— Хозяин считает, — доложил Млякс Геннадьичу, не оборачиваясь. — Видишь, глаза остановились, а губы шевелятся? В такие моменты его нельзя трогать. Можно только страховать.
— У нас в бригаде один так в лотерею играл, — кивнул Геннадьич. — Всю получку — на билеты. Тоже губами шевелил.
— И чем кончилось?
— Гаражом. Он с горя гараж построил. Руки-то золотые.
— Вот! — Млякс поднял палец. — Вот поэтому я и не мешаю. У этого — вон, целое поселение с горя получается.
Я хотел возразить, но осёкся — потому что и правда уже прикинул, сколько циклов грузового перехода уйдёт на кассу, фонд и корм. Только считал я не барыш. Считал, на сколько дней это накормит подвалы за стеной и хватит ли поднять долг, оставшись с запасом. Тот, из бригады Геннадьича, спускал получку на билеты ради шевеления в груди. У меня в груди было пусто и деловито — там лежал долг на две пятьсот, подписанный кровью, и его надо было закрыть. Считал я по работе. Этому меня учили тридцать лет, и апокалипсис методичку не отменил.
[Расчётное время контакта: 00:09:00.]
Девять минут мы стояли у стены зала и смотрели, как на ней — напротив моей всегдашней двери — медленно прорисовывается второй контур. Шире. Выше. С косой штриховкой по периметру, какой в моём мире метят грузовые зоны, и я в который раз подумал, что у бюрократии, видимо, единый предок во всех вселенных, как у позвоночных.
Качка стихала. Пристанище доворачивало — мягко, длинными полудугами, и в этих полудугах было что-то от того, как крупное животное устраивается на лёжку — не спеша, всем весом, с одним точным движением в конце. Пол качнуло в последний раз. Где-то в глубине стен прокатился гулкий костяной лязг — звук, с каким сцепляются вагоны, если бы вагоны были живыми и делали это добровольно.
[Стыковка выполнена.][Открыть грузовой переход?]
Мы стояли перед новым контуром втроём — я с дубинкой, Геннадьич с рюкзаком и монтировкой, Млякс с лицом приговорённого к премии. Четвёртый, которому предстояло всё это пересчитать по описи, ждал нас там, внутри, — но об этом я тогда ещё не знал.
— Порог там тоже пять кило? — деловито спросил Геннадьич.
— Грузовой переход — это грузовой переход, — оскорбился Млякс. — Тонна за цикл. Мы же не в гости. Мы по накладной.
— По какой накладной?
Пока контур дорисовывался, Млякс провёл строевой смотр. Обошёл нас с Геннадьичем кругом, как прапорщик — новобранцев, и остался недоволен всем.
— Значит, так. Легенда. Я — распределитель седьмой смены, следую с грузом особого назначения, вы — конвой. Хозяин. Сделай лицо конвоя.
Я сделал.
— Это лицо человека, который спасает руку мертвеца из банки. Мне нужно лицо существа, которому скучно, тяжело и давно не платили.
— Так мне и правда давно не...
— ВОТ! Вот это лицо! Держи его. Геннадьич — идеально, не меняй ничего, у тебя от природы конвойная фактура. Монтировку на плечо. Не как оружие — как инвентарь. Оружие вызывает вопросы, инвентарь вызывает уважение.
— А если спросят, что за груз особого назначения? — спросил я, удерживая на лице скуку, тяжесть и невыплаченную зарплату.
— Не спросят. Груз особого назначения потому и особого, что про него не спрашивают. Спрашивают про накладную.
Из окна избы на нас смотрела Соня — приплюснув нос к стеклу и одобрительно показывая большой палец. Конвойная фактура Геннадьича ей явно нравилась.
— По той, — сказал Млякс, и в голосе его впервые за вечер прорезалось что-то от прежнего ларёчного величия, — которую я сейчас придумаю.
[Открыть грузовой переход?] — терпеливо повторила система, и палец мой уже лежал на подтверждении, когда мозг — с опозданием на полсекунды, как всегда в этом теле, — подал голос из заднего ряда — склад четыреста лет стоит на мёртвом маршруте, снабжение срезано, сводки врут... так почему у него до сих пор ДЕЙСТВИТЕЛЕН стыковочный протокол — и кто все эти четыреста лет его продлевал?
Глава 11
— На пороге стоим! — Млякс раскинул лапы, перегораживая проём всем своим невеликим корпусом. — Стоим и дышим ртом!
Совет запоздал. Грузовой переход открылся с длинным влажным вздохом — именно вздохом, с перепадом давления, у меня заложило уши, — и из темноты дохнуло так, что дышать ртом я начал рефлекторно, вместе со всеми остальными защитными реакциями организма. Пахло старым рыбным цехом, в котором давно выключили холодильники. Не свежей смертью — смерть свежей не пахла здесь вообще, — а смертью, прошедшей полную амортизацию — солью, ржавчиной, высохшей чешуёй и той особой сладковатой нотой, по которой любой практикующий биолог опознаёт белок, разложившийся до стабильного состояния. Стабильного — ключевое слово. Этому запаху было лет сто, и он никуда не торопился.
— Знакомый букет, — сказал Геннадьич, принюхавшись без всякого отвращения. — У нас на овощебазе так пахло из подвала, куда никто не спускался с восемьдесят шестого года. Мы туда потом комиссию водили. Комиссия постановила подвал считать несуществующим.
— Мудрая комиссия, — оценил Млякс.
— Не то слово. Двадцать лет никто не проверял — и ничего, стояла база.