Страница 21 из 39
— Обычно вступают. Обычно к этому моменту уже теряют конечность. У вас нестандартный профиль прохождения.
— Запишите: «жадный». Конечности у меня в единственном комплекте.
Сердце лаборатории ждало на нижнем ярусе, и там шутки кончились.
Это был инкубационный зал: круглый, тёплый, с одной-единственной действующей цистерной в центре — она светилась изнутри мягким янтарным, и в ней, свернувшись, висело существо. Незаконченное. Я видел это по всему: по открытому сборочному шву вдоль хребта, по неподключённой второй паре конечностей, по тому, как оно висело — не как живое и не как мёртвое, а как проект, поставленный на паузу. Зурршвана съели раньше, чем он закончил последнюю работу.
А между мной и цистерной, на тёплом полу, лежал страж.
Он был лучшим, что создал Зурршван, — это тоже читалось сразу: ни одного грубого шва, ни одной комитетской нелепости. Хищник размером с лошадь, собранный из кошачьего, змеиного и чего-то, для чего у меня не было слова, — и он не спал. Он ждал меня с самого входа, я понял это по глазам: единственное существо полигона, которое смотрело не на еду. На конкурента.
[До конца испытания: 3:12:44.]
Три часа. Я сел на безопасной дистанции — страж не двинулся — и стал думать.
Бой исключался: эта тварь была быстрее, тяжелее и, судя по посадке головы, умнее минимум половины моего диссертационного совета. Обмануть колбой — смешно. Обойти — зал круглый, страж в центре, у цистерны, и с места не сойдёт: он охранял. Вот оно, ключевое, вертелось рядом, и я его наконец поймал: охранял. Не территорию. Не еду. Он лежал мордой к цистерне, спиной ко входу — неправильно для охраны от вторжения и единственно правильно для охраны... кладки. Он охранял незаконченного. Последнее дитя создателя. Своего младшего брата.
«Создатель познаётся не по тому, что он создал. По тому, что он понял».
Я встал, поднял пустые руки и пошёл — не к цистерне. К стене зала, где среди хлама лежал инструментальный стол Зурршвана: зажимы, шовный материал, банки с гелем, всё пересохшее, но узнаваемое до слёз. Страж поднял голову и вёл меня взглядом. Я двигался медленно, по дуге, не сокращая дистанцию до цистерны ни на метр, — и вслух, спокойно, как разговаривают с крупными недоверчивыми животными, объяснял:
— Шов у него открыт. Видишь? Он не спит, он не растёт — он сохнет. Пауза без консервации — это не пауза, это медленная смерть, у тебя на глазах, годами. Ты это знаешь. Ты потому и лежишь тут... сколько? Ты же чувствуешь, что он остывает.
Страж смотрел. Я взял со стола банку с гелем — окаменевшим, но на дне, под коркой, ещё живым, — зажимы, шовную нить.
— Я не могу его закончить. Я не Зурршван, я даже журналы его читаю через пень-колоду. Но законсервировать открытый шов и подключить вторую помпу — могу. Это четыре часа работы... у меня три. Значит, сделаю за три. А ты можешь меня съесть — до, после или вместо. Предлагаю «после»: до — нелогично, вместо — обидно.
И я пошёл к цистерне. Прямо. Мимо него.
Не буду врать, что не боялся: я шёл и слышал собственный пульс в зубах. Страж поднялся — текуче, беззвучно, лошадь кошачьей сборки, — и пошёл рядом. В метре. Голова на уровне моей головы. До самой цистерны, и когда я положил руки на тёплое стекло, он сел напротив и стал смотреть, как я работаю.
Три часа я делал самую странную операцию своей жизни: консервация незаконченного существа неизвестной анатомии по чужим журналам под надзором химеры, которая при первой ошибке съела бы меня без пережёвывания.
— Зажим соскальзывает, — комментировал я вслух, потому что молчать было страшнее. — Гель окаменел по краю... так, подрезаем... Страж, не дыши мне в затылок, у тебя дыхание влажное, а тут стерильность. Условная. Очень условная стерильность.
Страж отодвинулся на полголовы. Клянусь — на полголовы.
— Испытуемый разговаривает с химерой, — фиксировал экзаменатор.
— Испытуемый разговаривает с ассистентом. Привыкайте, это надолго... Шов пошёл. Нить держит. Зурршван, коллега, у тебя гениальная нить, я такую композицию даже не... ладно, потом. Помпа. Где у тебя вторая помпа, где-где, вот она. Контакт первый... не пошла. Контакт второй... не пошла. Так. Страж. Не смотри так, все помпы запускаются с третьего раза, это закон лабораторий, он старше твоего создателя.
Экзаменатор стоял поодаль и писал, писал, писал.
Шов я закрыл на последних минутах. Помпа запустилась с третьей попытки — толкнула, зашелестела, и по цистерне пошла волна, а по незаконченному телу внутри — медленная сытая судорога, какая бывает у спящего, которого наконец укрыли. Страж издал звук. Не рык — ниже, глубже, вроде того, каким большие собаки встречают хозяина.
[Задача выполнена: сердце лаборатории достигнуто.]
[Дополнительное условие исполнено: наследие сохранено.]
[Результат: с отличием.]
— С отличием, — повторил экзаменатор. Впервые за десять часов в его голосе было что-то, кроме усталости. — Я принимаю испытания второго класса четыреста лет, испытуемый. Первого — сегодня впервые: их не заказывали со времён... неважно. Так вот, к вашему сведению: «с отличием» здесь не оценка скорости. Это оценка понимания. Вы поняли, что охранял страж. До вас на этом полигоне — по архиву — понимали двое.
— А остальные?
— Остальные дрались. — Он захлопнул планшет. — Награда, испытуемый. Стойте ровно, будет странно.
Странно — было. В меня как будто влили стакан горячего янтарного света — того самого, которым светилась цистерна: тепло прошло от затылка до пяток, кости на секунду стали слышимыми, каждая своя, по имени, — и осело.
[Класс получен: СОЗДАТЕЛЬ СУЩЕСТВ (первая ступень).]
[Навык класса: РАСЩЕПЛЕНИЕ.]
[Касание: разъять связь в структуре живого — сочленение, шов, узел.]
[Ограничения: контакт ладонью; одна связь за касание; откат по глубине цели.]
[Внимание: навык работает в обе стороны опыта — чем лучше вы знаете существо, тем глубже расщепление.]
[Улучшение носителя: выносливость, скорость восстановления, плотность тканей — повышены.]
[Внешние изменения: отсутствуют.]
И последней строкой, отдельно, помедлив:
[Первая ступень пути: РАЗОБРАТЬ.]
[Вторая ступень: ИЗУЧИТЬ.]
[Третья: СОЗДАТЬ.]
[Удачи, коллега.]
«Коллега». Система никогда не говорила «коллега». Я стоял в тающем зале — полигон сворачивался, как лист, страж у цистерны провожал меня своим низким собачьим звуком, — и у меня было десять часов усталости, новый класс, гудящее чужой силой тело и вопрос, который я забрал с собой наружу, где прошло всего десять минут: