Страница 16 из 39
Из второй капсулы выпала фляга. Полная. Я отвинтил, понюхал — вода. Обычная, чистая, полторы кружки воды.
Мы разделили её торжественно, как на вручении премии. Пили из кружки по очереди, и Млякс перед каждым глотком нюхал воду с видом сомелье.
— За регламент, — сказал я.
— За недвижимость, — сказал Млякс. — И за то, что из всех людей мне попался тот, кто читает мелкий шрифт.
— Это тост?
— Это диагноз. Но звучит как тост.
И тут в правом верхнем углу зрения — не там, где долг, у долга был свой угол, обжитый, — вспыхнула новая строка. Я поперхнулся водой.
[Второй пользователь Земли обнаружен.][Расстояние: 340 м.][Статус: критический. Угасание.]
— Млякс.
— Вижу. — Он уже стоял на задних лапах, уши торчком. — Ну вот и всё, хозяин. Кончилась твоя монополия.
— Что значит «угасание»?
— То и значит. Помирает твой коллега. Система пользователей чует, пока в них жизнь теплится. Погаснет — строка исчезнет.
— И система мне это показывает, потому что...
— Потому что ты первый. Первому показывают всех. Привилегия.
Триста сорок метров. Я посмотрел на дверь, за которой оседал пеплом самый опасный демон этого квартала — уже мёртвый, уже мой, уже в балансе. Ночь снаружи стояла типовая — пожары, сирены где-то на юге, небо в красных швах. Где-то там, в трёхстах сорока метрах, умирал второй человек, который видел цифры в воздухе.
— Это может быть ловушка, — сказал Млякс без убеждения.
— Может.
— Это может быть кто угодно. Бандит. Псих. Чиновник.
— Может.
— И мы всё равно идём, да?
Я уже затягивал на себе халат и рассовывал по карманам аптечку.
— Млякс, у меня в этом мире один коллега, и он умирает в пяти минутах бега. Вопрос «идти или нет» наука не рассматривает. Наука рассматривает вопрос «успеем ли».
[Статус: критический. Угасание.]
Строка мигнула. Расстояние не изменилось — а вот слово «критический» стало на глазах тусклее, как будто выцветало вместе со своим хозяином.
Мы побежали. Дверь я захлопнул на ходу, манок бил меня по груди, Млякс скакал рядом по перевёрнутым машинам, срезая, и орал, чтобы я не срезал через дворы, потому что в дворах после заката живут не дворы. Триста сорок метров. Девяносто секунд, если по прямой. Если по прямой никого нет.
Строка в углу зрения выцвела ещё на тон.
Вопрос, который я не давал себе додумать, стучал в такт подошвам. Систему я увидел, когда охотник начал умирать. А сколько она молчала и смотрела до этого — и на скольких таких, как я?
Глава 6
— НАЛЕВО! — орал Млякс с капота перевёрнутой «газели». — В арку не лезь! Там гнездовье!
Я свернул, не сбавляя хода, перемахнул через рекламный щит, лежащий поперёк тротуара, и чуть не расстался с жизнью самым глупым из доступных способов: поскользнулся на россыпи мелочи из разбитого банкомата. Деньги. Кто-то всё-таки грабанул банкомат в конец света — и бросил добычу через двадцать метров, поняв то, что я понял за одну ночь: валюта сменилась.
[Второй пользователь Земли. Расстояние: 120 м.]
[Статус: угасание.]
Строка была уже не тускнеющая — серая. Как экран телефона на последнем проценте.
В арке, мимо которой мы пролетели, что-то шевелилось — много чего-то, слитно, как каша на медленном огне, и оттуда тянуло сладковатой тухлятиной. Гнездовье. Я очень постарался не разглядеть подробностей и впервые в жизни преуспел в ненаблюдательности. Наука подождёт. Наука вообще терпеливая, в отличие от строки в углу зрения.
— Быстрее! — Млякс нёсся уже по крышам гаражей. — Она сереет!
— Я вижу, что она сереет!
— Так беги так, будто это твоя строка!
Сто двадцать метров — это двор, ещё двор и дом с подъездами. Дворы чужие, проходные, а вот дом я узнал: девятиэтажка, песочница, мой персональный кратер у песочницы, уже обжитый лужей. Дом с балконами.
— Млякс! Это же...
— Дом твоего поклонника, — выдохнул Млякс. — Который «учёные посыпались».
— Погоди. Если он выживет... — сообразил я на бегу. — Ты говорил, охотника я объявил грузом. А человека? Человека можно объявить... кем-то?
— Можно! Как с охотником, только наоборот! — Млякс скакал по капотам. — Охотника ты объявил грузом — а живого человека можешь объявить ЖИТЕЛЕМ: провести через дверь, коснуться и объявить. Если он согласен — система запишет. Прописка, хозяин! Демоническая прописка! Только учти: изба у тебя одна, а изба держит двадцать душ, больше система не зарегистрирует — дальше строй вторую.
— Почему двадцать?
— Потому что норматив! Не я его писал! Скажи спасибо, что не восемь!
Подъездная дверь была выломана внутрь — не выбита, а именно выломана, косяк вместе с коробкой. На ступенях, привалившись к перилам, лежал падальщик со свёрнутой шеей. Второй валялся пролётом выше, и у этого в глазнице торчала отвёртка. Обыкновенная крестовая отвёртка с прорезиненной ручкой.
— Он отбивался, — сказал я.
— Он отбивался инструментом, — с уважением сказал Млякс. — Растёт же где-то такая порода.
Его мы нашли на площадке четвёртого этажа, у двери его квартиры. Тот самый — с балкона, в тех же трениках и в майке. Он сидел, привалившись к стене, и выглядел плохо: по левому боку майка пропиталась тёмным, лицо серое, губы серые. Рядом валялся молоток. На двери напротив, на уровне человеческой груди, было четыре борозды от когтей.
Глаза он открыл, когда я присел рядом.
— А, — сказал он тихо. — Учёный. Который падает.
— Он самый. Лежи, не разговаривай.
Я уже разгружал аптечку. Рана была рваная, длинная, через рёбра — коготь прошёл вскользь, но глубоко, и крови он потерял столько, что по-хорошему ему полагался стационар, а не лестничная клетка. Я вколол ампулу — судя по маркировке, что надо, — затампонировал, повёл жгутом под рёбра, как учили на курсах тактической медицины, которые я проходил ради полевых экспедиций и на которых инструктор говорил: «Учёные — самый живучий контингент. Их жаба душит умирать, не опубликовавшись».
— Тварей было три, — сообщил он потолку, пока я работал. — Двух я уложил. Третья зацепила и ушла. Обиделась, наверное.
— Молотком и отвёрткой. Двух.
— Ну а чем. Ружьё в сейфе, сейф в гараже, гараж в Тамбове. — Он скосил глаз на Млякса. — А это твой?
— Это Млякс. Он... консультант.
— Финансовый, — уточнил Млякс.
— А. — Мужик прикрыл глаза. — Значит, тоже видишь. Буковки эти. В воздухе.
Мы с Мляксом переглянулись.
— Какие буковки, отец?