Страница 32 из 45
— Лариса Николаевна, вы меня слышите? — повторяла я, слегка поглаживая её по плечу. — Пожалуйста, ответьте…
Тишина. Только моё прерывистое дыхание и отдалённый гул улицы за окном.
Вытащив смартфон, я быстро набрала номер скорой помощи. Диспетчер чётко и спокойно задавала вопросы, я так же собранно отвечала, стараясь не упустить ни одной детали. Затем попыталась дозвониться маме, но она не взяла трубку.
Я легонько похлопала её по щекам. Веки женщины задрожали. Медленно, с видимым усилием она открыла глаза. Взгляд блуждал, не мог сфокусироваться.
— Лариса Николаевна, — ещё раз позвала я.
— О‑о… — простонала она, хватаясь за голову и делая попытку подняться. Движения были неуверенными, будто она не до конца понимала, где находится.
— Не вставайте. Дождёмся скорую, — я мягко, но настойчиво удержала её за локоть, не позволяя подняться.
— А‑а‑а… Алиса… Принеси воды… — её голос звучал слабо и прерывисто.
Я тут же вскочила и бросилась на кухню. Руки дрожали, но я старалась действовать максимально аккуратно, налила прохладную , вернулась в прихожую и протянула ей.
— Как вы себя чувствуете? — присела рядом на корточки, внимательно вглядываясь в её лицо. — Вы упали в обморок.
— Голова ещё кружится… — прошептала она, сделав пару небольших глотков. Вода, казалось, немного придала ей сил, но взгляд по‑прежнему оставался рассеянным.
В этот момент в домофон раздался звонок. Скорая помощь приехала на удивление быстро. Медики измерили давление, задали несколько вопросов, сделали укол. Их вердикт был однозначен, что необходимо как можно скорее записаться на приём к врачу. Высокое давление в её возрасте серьёзный повод для беспокойства, и пренебрегать этим нельзя.
Когда бригада уехала, я тоже начала собираться домой. Уже в дверях гостиной обернулась:
— Выздоравливайте, Лариса Николаевна, — произнесла я с искренней заботой.
— Спасибо, — донёсся до меня тихий, чуть ослабевший голос мамы Влада.
— Если вам снова станет плохо, я буду дома. Что бы между нами ни было, вы всегда можете ко мне обратиться, — добавила я.
Ответа не последовало. Я лишь мельком глянула в её сторону и улыбнулась. Её лицо, обычно напряжённое и настороженное в моём присутствии, сейчас выглядело непривычно спокойным.
После того случая я больше не видела Ларису Николаевну вплоть до самого возвращения Влада из армии. Когда он приехал, меня не было в городе, потому что я уехала к отцу на выходные, так что о его приезде мне сообщила мама.
Влад, судя по всему, устроил настоящий дембельский праздник. Шумно, широко, в своём фирменном стиле. Квартира, вероятно, гудела от гостей, музыки и всеобщего веселья. Я же в тот момент искренне благодарила судьбу или кого‑то там наверху за то, что отец пригласил меня именно в эти дни. Так было проще. Гораздо проще.
Но даже на расстоянии известие о его возвращении ударило неожиданно сильно. Сердце сбилось с привычного ритма. И вместе с этим стуком вернулись те самые чувства, такие упрямые, нерациональные, давно загнанные вглубь моей души.
Выходные у отца прошли, словно в тумане. Я пыталась сосредоточиться на разговоре с ним, на чём угодно, но мысли неизменно возвращались к Владу. Воспоминания всплывали одно за другим… Его улыбка, интонации, даже те самые ссоры в коридоре. Я гоняла эти образы в голове, разбирала их, пыталась понять, почему они до сих пор имеют надо мной такую власть.
Чем больше я размышляла, тем сильнее злилась на себя. За эту слабость, за неспособность просто отпустить его. За то, что, несмотря на все усилия, он по‑прежнему занимал место в моих мыслях.
Засунула чувства и эмоции подальше, в самый дальний угол сознания, будто запечатала их в непроницаемый ящик. И заставила себя поверить, что его больше нет в моей жизни. Влад просто… не существует.
Неужели я буду привязана к нему вечно?
Эта мысль раздражала. Бесила. Потому что ответ, кажется, был где‑то рядом, но я боялась его услышать.
Через неделю после его возвращения мы случайно столкнулись утром в коридоре. Из квартиры Влада как раз выходила кудрявая девушка. Она на секунду задержалась, потянулась к нему и поцеловала в губы как раз в тот момент, когда я проходила мимо.
Моё внимание невольно притянулось к этой сцене. Взгляд скользнул по паре. Девушка обнимала его за плечи, а Влад смотрел на меня. Его глаза встретились с моими, и в этом взгляде было что‑то странное, будто он ждал моей реакции, проверял, заденет ли меня это.
Я едва успела разглядеть его. У него были коротко подстриженные волосы, совсем не такие, как раньше, черты лица чуть огрубевшие, но всё такие же знакомые. Сердце пропустило пару ударов, а потом застучало чаще. Внутри всё сжалось, но я тут же натянула на лицо маску безразличия, ускорила шаг и прошла мимо, будто ничего не заметила.
После этого мы ещё пару раз пересекались во дворе. Каждый раз я старательно отводила взгляд, делала вид, что его просто нет в моём поле зрения. Шагала с подчеркнуто ровной спиной, смотрела строго перед собой, словно он был невидимкой. Внутри же всё бурлило… то волна раздражения, то внезапная тоска, то глухое недоумение. Раздвоение личности!
Я убеждала себя, что всё в порядке, что это просто рефлекс, привычка, от которой скоро удастся избавиться. Но каждый раз, закрывая глаза, я снова видела тот момент в коридоре, его взгляд, её руки на его плечах, его новые короткие волосы… И понимала, что притворяться, что Влада не существует, становится всё труднее.
Одним майским вечером меня провожал после свидания двоюродный брат нашей Регинки — Максим. При первом взгляде на него невольно замирало дыхание, потому что он был смуглокожий шатен с яркими голубыми глазами. Его внешность будила ассоциации с южными краями, то ли с Мексикой, то ли с Испанией. Высокий, широкоплечий, с той природной грацией, которая обычно присуща моделям, он будто был создан для того, чтобы на него смотрели, любовались, запоминали.
Нас познакомила Регина при случайной встрече. А уже через пару дней Максим пригласил меня в кино и я, не раздумывая, согласилась. Не каждый день выпадает шанс провести время с таким красавчиком!
Максим был старше меня на несколько лет, но выглядел ещё взрослее, то ли из‑за спокойной уверенности в движениях, то ли из‑за того, как он держал себя в разговоре. В нём не было ни назойливой бравады, ни попытки произвести впечатление.