Село

Глава 19. Ночь Ивана Купалы

Со стороны пруда послышался всплеск. Тонкий стареющий месяц выскользнул из-за облака, как иссечённое серебряное кольцо.

Вера рефлекторно обернулась, щурясь сквозь темноту, где месяц только угадывался в воде, рассыпаясь на бледные рваные полосы. Её взгляд метался, хватался за каждую тень, каждый блик, пока не зацепился за силуэт, поднимающийся из глубины. Он был не как в кино — не страшный, а какой-то невероятно неловкий. Больше даже жалкий. Совершенно голый, с набухшей, неестественно серой кожей.

Из воды поднимался Григорьевич. Его лицо — распухшее, с провалившимися глазами, — всё ещё узнавалось. Он махал ей рукой, облепленной илом и стеблями, а второй придерживал что-то похожее на шляпу — не соломенную, как обычно, а корягу, впитавшую столько воды, что она казалась частью его черепа.

— Хочешь по-настоящему забыть — иди ко мне! — крикнул он Вере, и звук его голоса задрожал в ночи.

В нём было что-то обманчиво доброе, почти ласковое, как зов отца, потерянного в буре.

Вера сорвалась с места. Побежала, вдавливаясь ногами в мокрую землю. Грязь чавкала, отскакивала, а тени, только что казавшиеся просто тенями, оживали — подрагивали, тянулись, следили.

Марина возникла внезапно — не подошла, а соскользнула с воздуха. Вера инстинктивно отшатнулась и встретилась с ней взглядом. Всё — почти как днём. Та же одежда, те же мокрые волосы. Только её кожа теперь пузырилась, лопалась на плечах, сходя лоскутами. Глаза вылезли наружу, налились стеклянной белизной, губы дрожали. Марина не шла — она плыла, еле касаясь земли.

— Я должна была его забрать! — завизжала Марина. — Не хотела, но должна была! Любила... Но против сущности своей не попрёшь!

Слова сыпались из неё, как гниль из надорванного мешка, и с каждым из них вокруг сгущалось марево сырости, плесени и боли.

Вера обогнула её, не замедляясь. Позади — шаги. Шорохи. Скрежет. Они шли за ней. Село сдвинулось, ожило, вытекло из домов, из подвалов, чтобы преследовать. Оно больше не было просто местом — оно стало живым организмом, распознавшим в Вере чужака и разозлившимся.

Письмо Николая — оно ведь было? И он говорил: они настоящие? Или она всё-таки сошла с ума? Заперлась в горе, в одиночестве, и придумала этот кошмар?

Но Николай звонил в колокол. Как и всегда, когда приходила опасность. Если он скажет, что это наваждение — значит, это оно и есть. И всё закончится.

Вера не боялась их. Скорее всего — они выглядели сейчас так же, как обычно, и кричали ей вслед что-то совсем другое, а она просто помешалась после смерти мужа. Это логично. Это просто. Так оно и есть.

Она продолжала бежать, зацепившись за эту мысль, как за тонкую соломинку в чёрной воде, надеясь, что, если будет держаться крепче, не утонет. Это только в её голове. На самом деле — все они обычные. Обычные. Просто она сошла с ума.

Из-за домов вышел тот жуткий мужик, которого она видела в день, когда приезжала лавка. Борис, вроде? Он выглядел нормальным ровно до того момента, как открыл рот:

— Продавцы больше не приедут. Они оскорбили село, и я разобрался.

Он криво усмехнулся, и его глаза вспыхнули чем-то маслянистым, тёмным.

Вера бежала дальше, домов оставалось немного, холм уже приближался. И тут — раз — и она оказалась посреди леса. Ни домов, ни тропы — только деревья, обретающие в темноте инфернальные очертания. Вера попыталась остановиться и почувствовала, как ноги ушли в землю — мягкую, липкую, пахнущую торфом.

— А если ты заблудилась, Вера, — раздался за спиной громогласный оклик, — может, не стоит искать выход?

Она обернулась. Он был там — егерь Лукич. В той же одежде, с тем же лицом. Но теперь — ростом с дерево, с глазами, горящими багровым светом. Он возвышался, как страшная икона, вырубленная из коры, и в речи его звучало что-то древнее, беспощадное, лесное.

— Господи! — выдохнула Вера и снова побежала вперёд, вслепую, на ощупь, сквозь темень и хохот.

Вокруг — свистело, кричало, хлопало, сопело, шумело, толкало её то справа, то слева. Казалось, сама ночь ожила и изо всех сил пыталась схватить Веру за плечи. Пространство съёжилось, село стало давить даже там, где его не было.

Вдруг прикосновение изменилось и стало почти аккуратным, ласковым — что-то тронуло её колено. Вера, не останавливаясь, посмотрела вниз — рядом с ней бежал едва различимый в темноте волк. Мягкий серый силуэт скользил вдоль её бедра, подобный тени от старого сна.

— Выверни наизнанку, учил ведь, — прошептал в голове голос Ярослава, а волк лишь в такт тому несколько раз приоткрыл пасть.

Если это бред — а это точно бред — надо играть по правилам воспалённого сознания, пока не стало хуже. Вера сбросила с себя кофту, вывернула еë, надела обратно дрожащими руками, чувствуя, как волосы прилипают к вискам, а пот катится по лопаткам.

Мир дёрнулся. Как в плохом фильме, где смена сцены не плавная, а резкая. Теперь она стояла у крайнего дома в селе. Перед ней — чёткие, знакомые очертания, резкий запах древесного дыма, чернота окон. Звёзды над головой снова стали звёздами.

— Бегите, барышня, — услышала Вера голос Тихона слева от себя. Он стоял у своего забора, залитый кровью, с синяками на лице и безвольно повисшими переломанными руками. — Бегите, как я не убежал, когда надо было.

Его лицо было искажено не болью, а какой-то покорной, печальной уверенностью. Он не просил, не уговаривал — он знал, что его шансы уже давным-давно истрачены, но ей, может быть, ещё не поздно бежать вперёд.

Последний дом промелькнул, закончилась опушка, начался подъём на холм. Пролетая перекрёсток, Вера услышала Харитона:

— Так быстро бежишь — даже жаль. Могли бы договориться. Я бы тебе и клад показал, и выход.

Его ночь исказила до неузнаваемости. Он был с ног до головы чёрным, ноги его превратились в копыта, от него за несколько метров пахло серой и гарью, а голову его венчали рога.

Это бред. Этого не может быть.

В лицо пахнуло горячим паром — невесть откуда взявшимся, мелькнули фигуры стариков с баней — Дарьи Андреевны и Родионовича — тёмных, горбатых, полностью голых и тянущих к ней когтистые руки с обочины. Вера даже не взглянула на них — какая тут баня может быть? Всё смешалось.