Село

Когда Вера забежала на кладбище, она сразу поняла свою ошибку. Там была толпа. Не люди — образы. Они стояли вдоль дороги, пропуская вперёд, и наблюдали. Десятки людей: кто-то в почти современной одежде, кто-то — в скромных советских костюмах, а кто-то — в дореволюционных рубахах. Их одежды висели лохмотьями, сгнившие руки махали ей, а из разложившихся глоток раздавался шёпот, кашель и булькающий крик.

Они не нападали. Просто были. Как тени прошлого, вставшие из земли.

Вера не останавливалась. Вот — склеп, ещё немного, и колокольня. И Николай. И Николай скажет ей, что это всё — просто бред.

В проёме распахнутой двери склепа стояла Александра Фёдоровна, одетая в роскошное старинное платье. В отличие от остальных она была такой же, как и днём, но моложе — на Веру смотрела девушка её лет. Черты лица — всё те же, только кожа свежая, взгляд ясный, как вода до первого льда.

— Бегите, Вера, — шелестели её слова в Вериной голове. — За меня тоже. Я умрун, я связана, но Вы — нет.

В этом голосе было столько покоя, что у Веры задрожали пальцы на руках. Она знала — это не голос мертвеца. Это — голос памяти.

Вот она — колокольня. Вера едва ли не влетела в дверь и дёрнула ручку. Закрыто.

— Николай! — она забарабанила в дверь. — Николай, откройте!

Колокол разрывался, гомон становился всё громче и гулче: казалось, что она стояла не на открытом пространстве, а в комнате, забитой людьми под завязку — плотной, душной, звенящей злобой и застарелой тоской.

— Николай, это Вера! — воскликнула она.

Горло обожгло, воздух царапал изнутри, тянул за язык металлическим привкусом.

— Что же ты не веришь? — засмеялась сзади Соломонида.

Вера невольно обернулась. И застыла.

Вокруг пылали костры — десятки костров, которых только что не было. Казалось, кто-то хлопнул ладонью по ночи, и она разорвалась огненной бахромой. Свет был неровный, — он дрожал, ползал по земле, полыхал под ногами, выхватывая из темноты не только лица, но и образы — чудовищно перекрученные кошмары.

Воздух зашипел и стал горячим — не от жара, а от неестественности. Весь холм был освещён, и Вера видела, как десятки теней скачут вокруг огней, с улюлюканьем и хохотом толкаясь и подбираясь ближе. Они кружились в пляске, но их движения были не радостны — судорожны, скрежещущи, как у марионеток на рваных нитях.

— Пелагея хотела нас прогнать, Николай хотел нас прогнать! — веселилась Соломонида, скачущая на какой-то кочерге в первых рядах. Волосы её развевались, лицо перекосилось в диком экстазе, на губах плясала пена, а глаза были полны звериного восторга. — Я же говорила! Верь, Вера! Верь, Вера!

Толпа подхватила. Крики слились в единый, лязгающий хор, в котором смеялись и выли, рыдали и щёлкали зубами. Одни голосили визгливо, другие басовито, но все в такт, под каким-то архаическим ритмом, который знали только они.

— Верь, Вера! Верь, Вера! Верь, Вера! Верь, Вера! Верь, Вера! Верь, Вера!

Казалось, сами языки пламени подхватили этот призыв, швыряя его обратно в ночь, и каждое колыхание огня отзывалось эхом. Земля вибрировала, а небо, низкое и тугое, давило, стягивая пространство, лишая дыхания. Вера стояла с широко раскрытыми глазами.

Она сошла с ума. Иначе невозможно. Просто не может быть.

Дима погиб в автокатастрофе, она не смогла его спасти. Она купила этот дом, чтобы забыться, и забылась. И придумала себе мир с ведьмами, чертями, покойниками и древними легендами. Поэтому она и не уезжала. Поэтому она и вцепилась в эту тайну писем и панского клада. Поэтому она и не могла ничего вспомнить о Диме. Всё это — защитная реакция мозга, попытка сбежать от реальности.

Но ничего этого не было, потому что быть не могло. Не должно было быть. Потому что иначе рушился весь привычный мир.

Они подходили всё ближе. Из круга света выдвигались тени — вытянутые, шевелящиеся. Вера чувствовала, как тянет гнилью от Марины, что танцевала ужасный танец, извиваясь своим разваливающимся телом. Кожа её с каждой минутой сползала, как мокрая бумага, суставы щёлкали, волосы слипались в тяжёлые жгуты. Под её ногами шевелилась земля, и создавалось впечатление, что там что-то копошилось и тоже хотело выйти.

Вера видела, как расходились в стороны покойники, пропуская егеря Лукича ближе — тот был выше остальных, как исполин, как обгоревший идол. А потом из этой же толпы выполз вперёд Аркаша — тот самый мальчик, что пару дней назад сидел у её стола, тянулся к печенью, касался локтя, а теперь сверкал вороньими глазами, и губы его были синими.

Григорьевич напевал какую-то песню, но в ней не осталось очарования — только угроза, что звучала в каждой ноте. Дети Соломониды, обретшие хвосты и рога, скакали вокруг него, визжа и кривя рты в косых ухмылках.

А Харитон схватил из горящего костра полено, пылавшее синеватым пламенем. Он крутил его в руке, как факел, и улыбался — широко, с перекошенным ртом и голыми дёснами.

Вдруг рядом оказался Борис. Вера даже не поняла, как это произошло, просто — раз, и вот он, прямо перед лицом — без звука, без дуновения ветра. Он схватил её за руку, и Вера почувствовала, что его острые ногти пронзили её кожу.

Она вскрикнула, выпустив из себя всю решимость одним ударом звука, и оттолкнула Бориса. Он отпустил её, но не отошёл, а так и стоял рядом. Его глаза — золотые, с вертикальными зрачками, — следили за каждым её движением.

Вера опустила взгляд и увидела тянущуюся по предплечью тонкую струйку крови. Глубокая царапина горела, наливаясь пульсирующей болью, но она уже почти не ощущала её: мысль, возникшая внезапно, заслонила всё остальное. Галлюцинации ведь бывают или слуховыми, или тактильными, или визуальными? Не бывает всего вместе. Никогда. Она ведь где-то об этом читала.

Но даже если это галлюцинация, что, если она умрёт прямо сейчас от приступа? Что, если сердце не выдержит этого безумия? А если это

не

галлюцинация?

Она умрёт и в одном случае, и в другом. Они обступали её плотным кольцом, глаза их блестели недобрым огнём, а рты изрыгали ещё какие-то фразы, но Вера их не слышала.

Она и так давно умерла. Не физически — душой. Ещё в скорой, когда Димина рука больше не сжимала её. Тогда и произошёл обвал, тогда всё, что было плотным и целым, превратилось в рыхлую пыль. Она приехала сюда не пережить, а дожить, хотя совсем ещё молода. Может, так тому и быть? Может, вот он — закономерный финал? Разве она не захлопнула за собой дверь, когда приехала в это село?