Село

Вера резко скомкала письмо, сунула его в карман кофты и поднялась со ступенек. Лёгкое головокружение — от прилива крови — и выдох, тяжёлый, как перед рывком:

— Всё. Хватит. Надо уезжать.

Ручка скрипнула, поворот двери дался с трудом — та открылась медленно, нехотя, упираясь, будто цепляясь за косяк.

Шерлок сидел посреди комнаты, словно страж. Он не бросился к Вере, не заурчал — просто посмотрел — внимательно, почти по-человечески. И в этом взгляде было что-то слишком серьёзное для кота.

— И ты со мной, — сказала Вера с твёрдостью, шагнув в комнату. — Мы оба уезжаем. Немедленно.

В спальне было темно. Вера щёлкнула выключателем — движение вышло почти машинальное, отточенное годами, и в этом жесте была последняя надежда на нормальность. Лампочка вспыхнула, замерцала нервным, дрожащим светом.

Вера нагнулась, одним решительным рывком выдернула из-под кровати дорожную сумку и, не глядя, швырнула её на матрас. Потом она резко развернулась и почти с яростью рванула дверцу шкафа. Вешалки зазвенели, что-то со стуком упало на пол и перекатилось в угол. Но Вере было плевать. Всё, что имело значение — это собрать вещи. Уехать. Исчезнуть.

Шерлок прыгнул на подоконник. Его янтарные глаза светились настороженно, как два живых угля, и в этом взгляде было нечто большее, чем простое животное внимание.

Вера наклонилась за зарядкой, уже почти дотянулась, её пальцы коснулись прохладного пластика, когда…

— Вер, прекрати, — раздалось за её спиной.

Этот голос был до боли знакомым, с той особенной интонацией, что появляется в семейной жизни после долгих лет — ласковый, но с лёгким упрёком. Она слышала его сотни раз — в кухонной тишине, среди шелеста простыней, сквозь шум дождя и треск телефонной связи. Но он не должен был звучать сейчас. Не здесь. Не так. Она обернулась, медленно, сопротивляясь собственному движению.

В дверях стоял Дима.

Совершенно спокойный, он словно просто заглянул в комнату по привычке, точно всё происходящее было обыденным, не заслуживающим удивления. На его лице было то самое выражение — чуть озабоченное, чуть ласковое, — которое бывает, когда застаёшь близкого человека за какой-то детской глупостью: не страшной, но странной.

Но его ведь не было в доме, когда Вера вошла. Она бы услышала — скрип пола, звук поворачивающейся ручки, тень в проёме, сквозняк — что угодно. Но ничего этого не было — он просто появился, словно не приходил вовсе, а был здесь всегда, растворённый в воздухе, в стенах, в её памяти.

— Это полный дурдом, Дима, — прорычала Вера. Она сгребла одежду в охапку. — В этот дом влезли. Влезли, чтобы забрать письма! Потому что они якобы… Якобы могут разоблачить! Одни бегают от воды, как от серной кислоты! А другая, — она сглотнула, — призналась в убийстве так, будто рассказала, как пирог испекла! Как будто это нормально! Как будто это всё — обычная жизнь!

Вера резко развернулась и всплеснула руками. Пальцы дрожали. На кровати лежали футболки и кофты, ненужные, как и всё здесь. Как и весь этот дом. Как и этот человек в дверях.

— А тебе-то что? — спросил Дима.

Он попытался улыбнуться, но на лице его эта улыбка выглядела натянутой.

Вера молча двинулась вперёд, протискиваясь мимо него в проёме, намеренно не дотрагиваясь, но проходя настолько близко, чтобы уловить его запах — тот самый, привычный, домашний. Но и он теперь казался чужим, неправдоподобным, подделанным.

Шерлок с коротким шорохом юркнул под кровать.

— Если это всё правда, — Вера, не оборачиваясь, высыпала корм из миски кота, делая это с какой-то болезненной педантичностью, — то валить отсюда надо галопом. Со всех ног. Не оглядываясь. А если неправда — а, скорее всего, неправда — значит, они все поверили. Понимаешь? Все до единого. И если даже это всего лишь коллективная иллюзия — то как можно жить рядом с людьми, которые в неё погрузились?

— Вер, ты же ещё в первый день сама говорила, что не веришь во всё это, — сказал Дима почти нежно.

— Да. Я и не верю, — отозвалась Вера раздражённо. И тут же замерла. Вся. До кончиков пальцев. — Погоди. Когда я такое говорила?

Дима пожал плечами. Почти небрежно, почти буднично:

— Ну, помнишь, в первый день ты дома убирала, а потом в спальне читала книгу про поверья? Тогда и сказала.

Вера повернулась к нему. Медленно. Очень медленно.

— Откуда ты это знаешь? — она заговорила тише, но не слабее — наоборот — острее.

— В смысле? Я же с тобой был, — ответил Дима просто. Слишком просто.

Тонкая, почти незаметная нить, державшая последние клочья здравого смысла Веры, щёлкнула, как порванная струна. Всё стало иным.

— Тебя здесь не было, — проговорила Вера, отступая. — Ты приехал утром на следующий день. С автолавкой. Я помню это точно.

Дима не пошевелился. Стоял, как стоял, всё с тем же лицом — спокойным, мягким, знакомым до боли. Таким, с каким он смотрел на неё в прошлом. Тем самым, за которое она когда-то его полюбила — и, возможно, продолжала любить всё это время.

И вот что было странно, ужасающе странно: взгляд его не менялся. Он почти не моргал. Не отводил глаз. Он вообще не менялся — со дня приезда, с момента той самой встречи в этой комнате. Он был статичным. Лишённым времени. Как портрет, нарисованный с натуры и застывший навсегда.

— Значит, ты рассказала, — буркнул Дима недовольно. — Ну и ладно. Неважно.

Он всё ещё стоял в дверном проёме в спальню. И всё ещё был одет в ту же самую рубашку — серую, с мятыми рукавами, с заломами на локтях, чуть перекошенную. Почему Вера не заметила раньше? Почему этот один-единственный, ничем не примечательный предмет одежды вдруг стал символом чего-то гораздо страшнее?

— Дима… — прищурилась Вера. — Скажи… Ты хоть раз переодевался с тех пор, как приехал?

Он удивлённо моргнул — как человек, к которому вдруг обратились на неизвестном языке.

— Чего?

— У тебя только одна рубашка? — Вера чуть склонила голову, глядя на него пристально, не мигая. — Где твои вещи?

Дима замялся. Это было видно — заминка шла не только в словах, но и в теле:

— В кладовке, наверное. Ты же убрала?

— Нет, — Вера качнула головой, и её голос стал твёрже. — Я не убирала. Я помню тот день. Я только пришла от автолавки, с Серёгой и Петром. Ты разбирал продукты, а я вошла в дом. Но твоих вещей не было. Ни сумки, ни пакета. Я бы запомнила.

Дима отвёл взгляд, его веки чуть дрогнули. Он собирался что-то сказать, но, кажется, передумал. А может, просто не знал, как подобрать слова — или не умел.