Село

Глава 18. Забытое

Вера осторожно развернула вложение. Письмо пахло сырым картоном и мятой солью, лист оказался плотным, а края его были подточены временем. Местами чернила потекли — от капель дождя или слёз — уже было не разобрать. Где-то буквы слиплись, где-то, напротив, ссохлись и выцвели.

Почерк был резкий, с острыми углами, неуравновешенный. В строках чувствовалась спешка, нервное напряжение, ощущение безвыходности и понимание — времени почти не осталось, второго шанса не будет.

И всё же, когда Вера прочла первые строки — только первые — что-то щёлкнуло у неё внутри. Она прямо-таки услышала знакомый, надтреснутый, но уверенный голос Николая.

«Пелагея,

Ты просила правду — я передаю тебе эту книгу. Мне она давно не даёт ответов, но может ответить тебе. Прочитай, что написано на обложке сзади. На каждый вопрос ты получишь ответ только один раз».

Книгу? Неужели ты самую, «Народные поверья»? У неё же как раз написано на обложке, мол, один вопрос — один ответ.

«С. поняла, что мы близко. Она уже ищет письма. Я окропил это послание, она не вскроет. Твои — сжёг. Сделай то же самое. Не оставляй ни одной буквы.

Согласен с тем, о чём ты догадалась в прошлом письме. С. — ведьма. Я сам видел, как она обращалась в чёрную кошку».

Внутри, где-то под диафрагмой, холодной искрой Веру кольнуло понимание. Та самая кошка, во дворе. Сгорбленная, тихая, тёмная — та, про которую ей говорил и Николай, и Марта. Та самая кошка, которую Вера видела в вечер перед тем, как капкан захлопнулся на ноге проникшей на чердак Соломониды.

Но «она не вскроет?» Может, и правда о письме Соломонида говорила Ярославу: «Надо найти способ, я сама не могу его открыть»?

«Х. — бес, его выдают железные зубы, страх перед грозой и Божьим именем. От себя добавлю: выдаёт его ещё и то, что он очень заинтересован в кладе, бесы их сторожат».

Вера читала и чувствовала, как стоит в тесной комнате со священником и слушает, как он дрожащей рукой выводит:

«Он думал, что клад в склепе панночки, потому и выкрал ключ у А. Ф.. Дети С. и Х. — не их дети, а бесенята, прислуживающие С. Видел, как один из них сдвинул сарай рукой».

Образы врезались в воображение. Вера видела это, не читала. Рука, отодвигающая сарай. Ребёнок — не ребёнок, а только маска. Перед её глазами стоял спрятавшийся от грозы под осиной Харитон, сверкающий своими вставными зубами.

«Ты написала, что Я. — оборотень. Думаю, это так, и думаю, что он прислуживает С. Видел, как она обращала его в волка на границе села, у леса. Мы с тобой помним, что именно с Я. С. приехала в село — он её первый муж. Она заключила сделку с бесом, а первого мужа превратила в оборотня. Вот и всё».

Вот что связывало Ярослава и Соломониду — они бывшие супруги. Ладно, в это можно поверить. Но в остальное…

«Ф. Л. — леший, я с тобой согласен. Откликается на «ау» и свист в лесу, заставляет людей блуждать, пугает, напускает морок. Мы оба знали это с самого начала, просто боялись признать».

Слог был сухой, но между строк читалась дрожь. Не за себя — за тех, кто остался. И ведь действительно — Лукич появился у лавки тогда, когда Вера услышала треск веток и крикнула в пустоту «ау».

«Д. А. и И. Р. — обдериха и банник соответственно. Уже не осталось сомнений».

Дарья Андреевна и Родионович — единственные в селе владельцы бани. Ну, до сегодняшнего дня, который уничтожил эту самую баню в пожаре. Два старичка, в чьей парилке молодой полицейский Романов сошёл с ума, а самой Вере стало дурно.

«Б. — редко выходит. Когда выходит — люди перестают спать. Упырь. Других слов нет».

«Б.» — это кто? Борис, наверное — тот странный мужик с незапоминающимся лицом, что напросился с автолавкой до станции.

«М. — каждый год приходит перед Купалой. С. Г. — выходит вперёд неё, как только сходит с воды лёд. Русалка и водяной? Так и есть».

Перед глазами Веры пронеслись образы тёмной глади, камышей у пруда и плакучей ивы. Марина и Степан Григорьевич — ближайшие соседи. И ведь и Серёга что-то об этом говорил.

«Т., что прислуживает А. Ф. — заложный мертвец. Он закопал панский клад у себя во дворе и с тех пор стережёт его. Не может уйти, так как его пытали перед смертью и убили, когда он не выдал местонахождение клада. Привязан к А. Ф., прислуживает ей после смерти, как при жизни».

Пустой взгляд, слёзы и раболепство на лице Тихона... А он ведь и правда больше походил на слугу, чем на вольного человека. Семенил себе рядом с Александрой, рвался с места по мановению её руки.

«Несчастная А. Ф., я думаю, и есть та, с которой всё началось. Я писал тебе о том, что нашёл в архивах. Думаю, из-за неё это место и тянет их всех».

Значит, Николай считал, что Александра Фёдоровна — и есть панночка? Думал, что это центр. Сердце. Гвоздь, на котором висит это безумие.

Это уже точно притянуто. Ну, да, Александра отличалась от всех местных — но мало ли почему? Не может же она быть той самой молодой женой пана, похороненной у церкви больше века назад. Только совпадение в инициалах — и больше ничего.

«Спроси у книги, как освободить тех, кто остался людьми — или почти. Может, хоть А. Ф. ещё можно отпустить. Когда найдёшь ответ — приходи. На холм. Одна. До темноты.

У нас — время. У них — вечность.

Да поможет тебе Господь,

Николай

26.09.2023»

— Господи… — прошептала Вера.

Слова письма были плеском ледяной воды в лицо. Каждый инициал, каждая догадка — щелчок по мозгу. Всё внутри Веры сопротивлялось, отторгало. Николай писал это в бреду? Или с холодной ясностью? А если всё это — не бред?

Если это правда — тогда Николай, должно быть, охраняет границу. Он не звонит в колокол по старой привычке — он отгоняет их. Он стоит на страже, чтобы они не вышли за пределы, чтобы граница не стёрлась, чтобы хотя бы кто-то был в безопасности. Он звонит, чтобы напомнить — где их место…

Нет. Нет. Стоп.

Эта мысль была слишком гладкой, слишком убедительной — ей было легко увлечься. Она страшна именно тем, как легко в неё поверить. Даже целое село могло заразиться. И здесь, в этом запущенном уголке, все уверовали в то, чего нет.

Но Николай хотя бы себя не записал в нечисть. Это было утешительно. Хоть крошечный остров рациональности в этом бушующем бреду.

Вера смотрела в темноту и понимала: она не боится.

Если бы всё это было правдой — ей следовало бы кричать, дрожать, бежать. Но она чувствовала только странную, жгучую ясность. Всё это — бред. И она не должна здесь быть.