Село

Крыльцо позади было пустым. Ни Марины, ни тени, ни звука. Только ступеньки, на которых она сидела совсем недавно.

— А он убил её, — ответил Серёга, и Вера оглянулась.

Серёга смотрел на неё, и не осталось в его взгляде ни капли той насмешливости, что она разглядела в нём при первой встрече. Перед ней оказался вымотанный и всё давно знавший мужчина, которому не нужно было ничего говорить, чтобы она поняла — он знал это с самого начала. Но ничего не сделал.

— Она утопилась тридцать лет назад, Вер, — произнёс Серёга. — Когда он в армию собирался и бросил её. А потом вернулась, вместе с этим, с Григорьевичем. Не батя он ей. Он и родителей её забрал.

Вера едва не схватилась за голову:

— Ты в своём уме? — выпалила она, но смотрела на Серёгу не как на сумасшедшего, а как на предателя.

— А ты? — спросил он и вздохнул. — Уезжай, Вер. Уезжай и никогда не возвращайся. Это всё правда, хочешь ты верить или нет, — Серёга поднял глаза к небу, и голос его стал глуше. — Уезжай, пока совсем не стемнело. Иван Купала сегодня. Если не веришь и не боишься — эту ночь тебе тут не пережить.

— Ты серьёзно сейчас? — Вера схватила его за плечо. — Ты понимаешь, что ты говоришь?

Она ждала, что он оттолкнёт её, возмутится, засмеётся — но он просто стоял и молчал, как уставший свидетель чего-то, что повторяется из года в год. Он не встряхнулся, не протрезвел и не улыбнулся, а только тяжело покачал головой:

— Ты же слышала фамилию, которую Марина говорила ментам, — напомнил он. — Ты ещё дёрнулась тогда. Видела ведь? Могила-то на кладбище с таким именем есть. Жаворонкова Марина. Да, она самая.

Вера ничего не сказала. Она развернулась, со злостью взмахнула рукой и спрыгнула с крыльца.

Безумие какое-то! Ну, да, видела фамилию. Мало ли совпадений? Целое село безумцев — не иначе. Может, тут действительно с водой и воздухом что-то не так? Одна верит, что она ведьма, а муж её — чёрт и бесенята. Другие тоже в этом уверились, а заодно, что обычная девушка — восставшая из мёртвых утопленница.

И настолько крепка была в их головах эта мысль, что под это они готовы были подогнать что угодно — проникновение в дом, воровство ключей от старинных склепов, поджёг бани, да даже убийство. Всё что угодно, стройно укладывалось в эту их картину мира.

Вера оказалась у своего крыльца. Надо было войти, собрать вещи и уехать. А потом — идти в полицию и писать заявление, связываться со Светой, толкать расследование, которое начинать никто не собирался. Сколько таких историй видело это село, если каждый здесь совершенно уверен в истинности своих заблуждений?

Вера схватилась за ограду своего крыльца. А Пелагея? И её они убили? Потому что она слишком сильно верила во всё это — или потому что, наоборот, поняла, что это неправда?

Сначала Вера подумала, что это у неё в голове звенит остаточный гул крови после крика. Потом — что нет. Это не её. Это их.

Село оживало.

Не резко — скорее, просыпалось, как земля, начинающая дышать перед грозой. В окнах домов погасли огни, но улица, наоборот, наполнилась движением. Где-то хлопнула калитка, с лязгом задвинулся засов. Скрипнули доски чьего-то крыльца. Слышались шаги — мягкие, как у босых ног, и тяжёлые, как у тех, кто давно не спал.

Уже почти стемнело, и над головой была только сизая хмарь, подсвеченная изнутри тусклой белизной. Вера прислушалась.

— Всё к сроку, — сказал кому-то Григорьевич. Он звучал так, что было понятно: говорил он это не в первый раз и вовсе не кому-то, а как бы вослед ритуальному порядку вещей. — Вода уже потемнела. Значит, можно.

— А с кострами как? — отозвался Харитон, грубее, из-за ближайшего дома. — Место-то то же? Или теперь — у моста?

— Где всегда, — отрезала Соломонида. — Чего вы вечно мудрите?

— Не нравится — не приходи, — откликнулся Ярослав. — Нас и без тебя хватит.

Раздались смешки, но глухие, безрадостные. Где-то стукнули ведром, грохнуло окно: кто-то его открыл и уставился в ночь.

— Опять начнётся, — проворчал Харитон. — Сначала пляски, потом кого-нибудь унесёт.

— Так и должно быть, — вдруг заговорил невесть откуда взявшийся Фёдор Лукич. — Ночь открыта. Сами же просили — чтобы без перебоев.

Потом засмеялась Марина:

— А венки в этом году кто понесёт? — почти пела она. — Опять малых поведёте?

— Поведём, — буркнул чей-то подростковый голос, может, один из сыновей Соломониды. — Нам велено.

— Только не забудьте, — размеренно проговорил Лукич, — у воды не шуметь. Пусть всё само.

— И песню с начала, — напомнила Соломонида. — Не как в прошлом году, не с середины.

— Ух, будет жарко, — протянул Тихон, неведомо откуда. — Давно такой ночи не было. Прям чувствуется. Земля дрожит.

Это что ещё за чертовщина? Вера стояла, не двигаясь. Всё в ней просило бежать — но ноги не слушались.

Это всё — коллективный психоз. Массовое внушение. Она где-то читала об этом. Люди и не такое творили, если начинали верить в невозможное. Да, всё можно объяснить.

Она опустила взгляд. И тут её словно кольнуло. Что-то важное, что-то забытое.

Письмо — то самое, что Ярослав передал ей утром. Одно из тех, что написала Пелагея, а Соломонида выкрала, потому что в них была «их правда». Вера вытащила конверт из кармана.

— Решайся, — сказала она сама себе.

Она села прямо на ступени, ссутулилась, прижав локти к бокам, чтобы руки не тряслись.

И вскрыла конверт.