Село

Глава 5. Ау

На следующий день Вера проснулась резко. Она чувствовала, что видела в ту ночь сны, но вот какие именно — как ни старалась, вспомнить не могла: стоило ей ухватиться за какую-то мысль, как та, вильнув хвостом, ускользала от неё.

Свет за окном был уже полуденный, но Дима спал, укрывшись одеялом с головой. Вера аккуратно скинула с себя покрывало, встала, прошла в кухню и остановилась. В комнате был бардак: на полу валялась разбитая пустая банка из-под огурцов, на столе были разбросаны салфетки, а одна из тарелок стояла на самом краю раковины, будто кто-то собирался её опрокинуть.

Вера нахмурилась:

— Шерлок, ты что, с ума сошёл? — бросила она через плечо. Кот, спавший на диване, даже не поднял головы. — Шумел ночью, наверное, а я не проснулась. Устала, — добавила Вера себе под нос.

Часы на кухне показывали полпервого дня. Пока Вера сметала осколки, мысли, разгоняясь, начали всё же собираться во что-то понятное — вспоминалось застолье. Много вчера было рассказано, много разлито по стаканам и разложено по тарелкам, а съедено — почти ничего. Всё казалось странным: и улыбки были, и смех, и даже какая-то песня в фальшивом, но очаровательном исполнении Григорьевича. Всё так, и всё не так.

И Дима — заботливый, знакомый, родной до дрожи в сердце. Приехавший без предупреждения. Пришедший в дом так, что никто его не заметил, хотя он мог пройти к участку только по главной дороге, на которой они все стояли в очереди в автолавку. Дима — который вдруг настоял на том, чтобы собрать целое застолье.

Рядом с Димой ей всегда становилось спокойнее — он был постоянной переменной в череде жизненных обстоятельств и встреч. И сейчас в нём, кажется, ничего не поменялось, но, глядя ему в глаза и чувствуя его прикосновение, Вера ловила себя на мысли, что что-то не так. Слишком хорошо. Слишком правильно.

Она выпрямилась и вдруг вспомнила — письма. Вот что было не просто странно, а даже пугающе. Позавчерашний шум на чердаке указывал на то, что кто-то влез в дом, пока её не было. Когда она вернулась от колодца после разговора с Мартой, он спрятался на чердаке и затаился, а через некоторое время — пошумел там, чтобы Вера испугалась и выскочила из дома, и сбежал, когда они с Петром пошли к Серёге. А ночью — вернулся и угодил в капкан.

Но для чего? Ради писем? Или для чего похуже?

Вера вернулась в спальню, открыла шкаф и начала одеваться. Бездумно скользя взглядом по своим вещам, она зацепилась за висящую в шкафу серую Димину рубашку — ту, в которой он был накануне. Её Вера отлично помнила, она ей никогда не нравилась, но все попытки от неё избавиться заканчивались провалом — Дима её очень любил. С другой стороны, для дачи — самое то, не жалко.

Рубашка висела неаккуратно, и Вера — больше по привычке — поправила её на вешалке и потянулась застегнуть верхнюю пуговицу. И вдруг заметила, что из нагрудного кармана что-то торчит.

В другой ситуации она ни за что бы так не сделала, но слишком уж хорошо ей был знаком выглядывающий из-за ткани листок в клетку, вырванный из тетради и исписанный совершенно точно её рукой. Вера вытащила его и убедилась: да — это была её записка. Та самая, которую она позавчера вечером нашла на чердаке.

Вера сжала бумажку в пальцах и оглянулась. Дима лежал на кровати и смотрел на неё:

— Ты чего так рано поднялась? — спросил он — но не сонно, а ровно.

— Не рано, — ответила она. — Час дня почти.

— Кошмар, — Дима перелёг на другой бок.

— Дим… — Вера повернулась к кровати и махнула запиской в своей руке. — А это что?

Дима неохотно приоткрыл один глаз и посмотрел на неё:

— Бумажка какая-то. У тебя вчера из кармана выпала, я подобрал, — он снова натянул одеяло на голову. — А давно мы по карманам шаримся?

Вера молчала. Записку она позавчера сложила в несколько раз и убрала глубоко в задний карман — как она могла вылететь?

— Не знаю вообще, зачем ты это сохранила, — буркнул Дима из-под одеяла. — Чтобы запомнить, что у нас был тяжёлый период? Был. Ты плакала. Я знал.

Вера не ответила — только покачала головой и пошла прочь из комнаты.

— Ты куда? — спросил Дима из спальни.

— Прогуляться, — бесцветно отозвалась Вера, снова убирая записку в тот же карман, что и позавчера.

«Дима, я тебя отпускаю. Прости, что так долго держала».

Девять слов было в этой её записке, найденной на чердаке, всего девять — но каких. После вчерашнего застолья она почти забыла про неё — было много дел, много других вопросов. Понятно, что записку она привезла с собой в вещах, а потом случайно убрала в тетрадь вместе с письмами Пелагеи. Но Вера всё ещё не помнила, как её писала.

Да, ей снился сон об этом, но ведь сновидения — не всегда правда. Может, уставший мозг просто подкинул ей удобное объяснение? Но оно и неудобное. Почему она плакала, когда её писала? Почему забыла про её существование? Она не знала никаких других Дим кроме своего. Почему она написала мужу такие странные слова?

Выходя к дороге, Вера заметила краем глаза Аркашу, сидящего на крыльце дома Марты, мельком кивнула ему и свернула было налево — к выезду из села и холму, но тут же замедлила шаг. На лавке у Серёгиного дома сидела Соломонида. Статная, с ровной спиной, она окинула Веру взглядом с ног до головы, никак не отреагировала на её приветствие, а после него заговорила с дребезжащим недовольством в голосе:

— У тебя опять какой-то кипиш ночью был?

Вера остановилась:

— Не было. А что?

— Колокол ночью звонил, — Соломонида повернула голову в сторону, глядя на колокольню на холме. — Вот я и подумала, что опять у тебя что-то происходит.

Колокол звонил? Даже от этого не проснулась? Это же как крепко надо было спать…

— Я не слышала, — Вера пожала плечами. — Спасибо за беспокойство.

Соломонида снова посмотрела на неё, фыркнула, и её лицо исказилось гримасой снисхождения и даже неприязни:

— Нужна ты мне, беспокоиться о тебе, — она поднялась и, прихрамывая, пошла в противоположную от холма сторону.

Вера проводила её взглядом и поймала себя на мысли, что совсем не удивлена. Ей не впервой было встречать людей, которые живут ради того, чтобы за что-то зацепиться. Ну и ладно. Пусть каждый тратит свободное время, как ему угодно.

Из дома Марины и Григорьевича доносились голоса. Есть такая особенность в деревнях и сёлах: если соседи скандалят, каждое слово слышно за много метров — то ли тишина сказывается, то ли в таких местах любого пробирает на сплетни.

— Сделала я, что велено было! — кричала Марина.