Село

Говорили, что Ярослав — охотник. Он мог то уйти в лес на недели, то вернуться, словно и не уходил. Приятный был, только всегда ходил в своей потёртой маскировочной куртке — точно и не жил, а прятался. И пах он вечно, бог знает чем: то ли зверьём, то ли лесом, то ли чем-то, чему названия ещё не придумали. Пётр не удивился, когда Ярослав пришёл. Тот всегда знал, где дым, где мясо, где люди. Всегда знал — и всегда выбирал, когда появиться.

Марина в какой-то момент рассказала Вере с Димой местную байку про панский клад: Вера заинтересовалась, кажется, а Дима отвёл глаза и бросил что-то про «бабьи сказки». А потом Вера отставила стакан, оглядела стол и вдруг спросила:

— Кстати, о местных историях. А почему в баню после девяти нельзя ходить?

Все разговоры резко стихли.

— Это кто тебе такое сказал? — прищурился Григорьевич.

— Пётр, — с готовностью ответила Вера. — У нас бани, конечно, нет, но всё равно интересно.

— Ну, как же нет? — громко и со смехом вклинилась Марина. — Игорь Родионович и Дарья Андреевна ещё топят одну. Я тебе их у лавки показывала — такие, муж с женой старенькие, с красной авоськой стояли, помнишь? Ну так вот, там, дальше по улице — их дом. Мы все к ним ходим, когда надоест в тазиках плескаться, а раз в неделю — обязательно. Завтра ж воскресенье? Вот, завтра как раз банный день.

Пётр отложил вилку. Да, Дарья Андреевна и Родионович были у лавки, просто Пётр тогда не сразу их узнал. Андреевна была кругленькой старушкой с длинной косой, а Родионович — высоким смуглым стариком с седой бородой и длинными — как на конкурс отращивал, ей-богу — ногтями, всегда одетый в белую рубаху и штаны. Они, пожалуй, были одними из самых безобидных в селе. Но всё равно — сам Пётр в баню к ним не пошёл бы — ни за что. Обжигался уже. В прямом и переносном смысле.

Потом кто-то снова произнёс тост: кажется, Григорьевич. Шутка, смех, кивки. Застолье продолжилось, только Вера нахмурилась — на вопрос ей ведь так и не ответили.

Пришла в какой-то момент Соломонида. Она подошла к крыльцу, но к столу не приблизилась: только оттуда крикнула, что они село спалят «своим этим мангалом», да что утомили горланить на всю улицу. Ярослав встал, подошёл к ней, о чём-то побеседовал, и она ушла, медленно и тяжело, но гордо подняв голову.

Это всё случилось буквально за пару минут, так что как только Соломонида покинула участок, все забыли о ней и не обратили внимание, что Ярослав ещё какое-то время оставался у крыльца. Только Вера долго смотрела ему в спину, но и она потом отвлеклась.

Серёга, наевшись и напившись, вдруг разоткровенничался и поведал всем про Петра с Мариной. Некрасиво вышло, неправильно. Переврал что-то, конечно, но рассказал, в целом, верно — хотя и не до конца, — а Марина и Пётр его не остановили. И что бы они сказали? Было и было, сделанного не воротишь, а прошлое нечего бередить. Только Вера улучила паузу в его рассказе и перевела тему на невероятно удавшийся шашлык.

Когда-то Марина и Пётр были влюблены. Молоды. Наивны. Пётр собирался в армию, обещал писать, но перед отъездом сказал ей между прочим:

— Не жди. Я, может, в городе останусь. Ты живи тут… Как знаешь.

И он ушёл, а она пообещала ждать. Что было потом — Пётр запретил себе вспоминать. Потому и не ездил сюда почти. Потому и согласился со Светкой, когда той приспичило продать дом.

Уезжая от Марины, он видел впереди блестящее будущее. Города, огни, новых людей, совсем других женщин, деньги — чего уж там скрывать. Но всему этому не суждено было случиться, а теперь жизнь была за серединой. Семьи он не нажил, денег тоже — так, на полноги. А Марина — ей же было столько же лет, сколько ему — сидела теперь напротив, такая же молодая с виду, как и тогда, когда они простились.

И в этот момент стало Петру так горько, как бывает только тогда, когда ты оглядываешься в прошлое и понимаешь, что много раз повернул не в ту сторону и в итоге оказался в самом начале. Вокруг смеялись, говорили, шутили — обо всём и совершенно ни о чём. А Пётр поглядывал на Веру, чью руку аккуратно держал сидящий рядом Дима.

Надо было бы ей сказать. Напомнить, что она про Диму не помнила. Но что бы поменялось? Петра ведь мать предупреждала о Марине — мол, нельзя так. И Светка ему говорила не возвращаться в село — а он тут. Не поверил он им, не поверит и Вера ему. А он — там, где есть, и, может, это и правильно. Может, не стоило откладывать этот момент так долго.

Поэтому, уходя, он сказал Вере, что зайдёт завтра, но обещать не стал.

Когда все разошлись по домам, Серёга тут же завалился спать, хотя было ещё не поздно. А Пётр долго лежал и смотрел в потолок — пока тот не стал неразличим из-за кромешной тьмы за окном.

Всё здесь ему было понятно и известно. Всех здешних он знал как свои пять пальцев. Вере он помог, а дальше — сама разберётся: или вольётся окончательно, или очухается, вспомнит и побежит. Как он когда-то побежал.

Но теперь — набегался.

Пётр вышел на крыльцо и вдохнул свежий полночный воздух. Здесь всегда дышалось иначе, да и думалось, и жилось. Подводя уж самый честный итог, только здесь ему и жилось, а что дальше было — так, театр одного актёра. Он пошёл прочь от дома, нашёл то самое место и опустился на землю. Не помнил, сколько так просидел: всё думал и гонял мысли по кругу. Слышал разговоры проходящих мимо, видел тени, мелькающие в кустах — но ничего не замечал.

И не заметил, как Марина подошла. Просто — раз — и вот она, сидит вместе с ним. И колокол разрывается. Он не удивился и не отпрянул — знал, что она придёт. Ждал.

— Нельзя ж ночью выходить, — заметила Марина с иронией. — Колокол вон звонит.

— А он по мне звонит, — ответил Пётр после паузы.

Он перевёл взгляд на Марину — в свете луны она была совсем другой. Пётр столько лет отворачивался от неё при встрече, а теперь смотрел и не мог оторваться.

— Я вот думаю, — задумчиво проговорил он. — Ты меня тогда обрекла тем, что сделала… Или спасла?

Марина не ответила.

И впервые за много лет не улыбнулась.