Село

Дима полез первым на чердак — так, как будто давно здесь жил. Вера следом. Серёга, ворча, втащил с собой фонарик. Пётр плёлся последним, чувствуя, как внутри поднимается липкое напряжение. Всё казалось не совсем настоящим — как сон, из которого вот-вот выдернет звук, или удар.

На чердаке было сумрачно, душно, пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё — сладковато-железным.

— Твою мать, — пробурчал Серёга, поднимая капкан. Тот действительно был пуст, но на его зубцах запеклась тёмная, почти чёрная кровь. — Заколотить надо, — нахмурился Серёга, кивая в сторону вентиляционного окна. — Прямо вот сегодня.

— Я согласна, — проговорила Вера. — Надо.

Дима вернулся с чердака последним — легко, будто не замечал ни пыли, ни покосившихся ступеней. Вера вымыла в раковине руки, вытерла лицо полотенцем — обычное вроде действие, но выходило у неё это как-то неохотно, через силу.

— Надо бы стол накрыть, — сказал Дима, проходя мимо Веры и легко касаясь её плеча. — Люди пришли, помогли, не отпустим же голодными.

Вера обернулась:

— А у нас… — она задумалась и приоткрыла холодильник, — разве что яиц десяток, огурцы — ну, я в лавке на себя только брала…

— Всё есть, — перебил Веру Дима, заглядывая ей через плечо. — Я с собой привёз. Мясо, хлеб, картошку. Даже зелень, представляешь?

Серёга прыснул:

— Ну, ты даёшь. Мясо с собой возит. Видно, городской.

— Я — хозяйственный, — отозвался Дима.

Пётр стоял у порога, прислонившись к косяку, и смотрел на Веру. Она доставала посуду, что-то резала, то улыбалась, то хмурилась — вроде ничего примечательного. Но вопросы, мелькающие у неё в голове, кажется, мог слышать и Пётр. Она не помнила, но не понимала, что именно не помнит. Пётр знал, что здесь так бывает. Только не ожидал, что это начнётся так быстро.

Серёга засуетился, сказал, что притащит мангал. Дима что-то резал, Вера что-то расставляла. Пётр ушёл от этой суеты прочь: закончил с крышей, а потом поднялся на чердак и заколотил окно, как говорил Серёга.

Когда Пётр присел перекурить на лавке у дома, повёрнутой к заднему двору, мимо всё сновали Серёга с Димой: ставили мангал, таскали дрова, разжигали, мешали угли. В какой-то момент к ним присоединилась Вера — она постояла с ними недолго, а потом подняла голову и застыла на какое-то время, глядя на заколоченное чердачное окно. О чём ей думалось — бог весть.

Вдруг она оттаяла, оглядела землю под окном и, нечто заметив, наклонилась и подняла что-то с земли.

— Чего там у тебя? — окликнул её Пётр.

Уж как-то особенно горько кольнуло у него в сердце, когда он смотрел на неё, склонившуюся к какой-то находке. Вера приблизилась и села рядом с ним.

— Письмо, — ответила она, показывая испачканный в земле конверт. — Мамы твоей. И на чердаке я вчера нашла записку, но не её — мою… — она осеклась и уставилась куда-то в пространство.

— Ну, мало ли чего на чердаке можно найти, — отозвался Пётр.

— Так я их, ну… — Вера глубоко задумалась. — Письма твоей мамы я убрала в тетрадь и оставила на столе, для тебя, — наконец сказала она. — Помнишь, тетрадку тебе вчера отдавала? Ещё удивилась, что писем не было. Туда и свою записку сунула. Наверное. Странно, про неё вообще забыла... Видно, из своих вещей когда доставала, к другим конвертам сунула. Но не могли ж письма сами из тетрадки выползти и на чердак залезть? И больше их было, а тут только один конверт — внизу, на улице, под чердачным окном. Говорю ж, влез кто-то…

У Петра ужасно заболела голова — до одури. Вера всё говорила и говорила, не понимая, как всё это могло произойти, а он не слушал.

— В доме косяки дверные протирала? — спросил наконец Пётр.

— Протирала, — ответила Вера с тяжёлым выдохом.

— Ничего не находила?

Вера не сразу ответила. Она отряхнула конверт от земли, сложила его и убрала в задний карман штанов. Все её движения были медленными — она явно оттягивала момент ответа, думая о том, что лучше сказать. А когда она всё же ответила «нет», Пётр сразу понял — лукавит. Он встал и знаком позвал Веру идти за ним, а когда они вошли в дом, он спросил:

— Пока вещи матери разбирала, коробку с нитками и иголками не находила? Железная такая, синяя, из-под печенья.

Коробка быстро отыскалась. Пётр открыл её, выудил из неё длинную цыганскую иглу и протянул Вере:

— На. Воткни в косяк, — он указал на входную дверь. — Так, чтоб не видно было сразу, — Вера непонимающе смотрела на него. — Мать так делала, от дурного глазу, говорила. Веришь — не веришь, а воткни от греха. И дверь запирай всегда, когда из дому выходишь. Поняла?

Вера колебалась пару мгновений, но подчинилась — может, из вежливости. Но какая разница, если сработает?

День так и продолжился в суете. Носили какие-то стулья, стаканы, тарелки. Вера куда-то бегала — видимо, приглашала кого-то. Пётр до середины дня поправлял прохудившийся забор — последнее из того, что обещал сделать Вере.

Когда солнце уже начало потихоньку клониться к закату, Пётр собрался улизнуть, не прощаясь, но с одной стороны к нему уже шли Марина с Григорьевичем, а с другой — Марта с Аркашей:

— А чего же ты? Без тебя ведь не по-людски, — засмеялась Марина.

Серёга, не спрашивая, уже ставил дополнительный стул. Дима улыбался, будто всё так и должно быть. Пётр выдохнул, хотел отказаться — но сел. И сам не понял, в какой момент.

Сидели на заднем дворе, под яблоней. Мангал потрескивал, от мяса шёл густой запах с дымком, в стаканах плескалась наливка, кто-то резал хлеб, кто-то солил огурцы. Марина смеялась громче всех, Григорьевич мурлыкал себе под нос что-то про уху и карасей, Серёга пытался рассказывать байки, перебивая сам себя. Марта молчала, только подкладывала Аркаше еду, а тот ел, не торопясь, будто за всех. Да и правда почти никто не ел, больше говорили. Вера оживилась и глядела на всех, как хозяйка, а Дима сидел рядом с ней, аккуратно поглаживая жену по плечу.

Пётр молчал, пил понемногу, слушал, смотрел и ловил знакомое ему в этих местах ощущение: всё вроде бы правильно — и всё немного не то. В этом доме, в этом селе давно было так. Пётр прекрасно знал, кто сидит с ним за столом, но держал мину. Серёга — тоже был в курсе, но он всегда от этого отмахивался, Марта — давно смирилась, а Вера… Вера глядела и не видела.

На запах мяса пришёл ещё один гость — Ярослав: молодой ещё, лет тридцати пяти, высокий, темноволосый, с бутылкой домашнего вина. Он появился в селе уже после отъезда Петра и жил где-то на западной стороне. Пётр хорошо его помнил, хотя они особо не пересекались.