Село

Когда его шаги на улице стихли, Вера постояла, прислушиваясь. Капкан — это хорошо? Или ужасно? Она не знала. Это всё равно что поставить мышеловку в комнате, где ты одна, и надеяться, что мышь — не ты.

Она прошлась по дому, как в бреду. Бездумно переложила вещи в шкафу, пересчитала посуду, несколько раз проверила окна. Потом всё же полезла на полку за своими документами — на всякий случай: поискать письма Пелагеи, как думала раньше. Ничего не нашла. Тетрадь по-прежнему лежала на столе: пустая, открытая на первой странице.

Из головы всё не шла Пелагея — женщина, ушедшая в лес и не вернувшаяся оттуда. И глаза Петра, когда Вера об этом упомянула. Что за истории помнили эти стены, окружающие теперь Веру? Что бы они могли рассказать, если бы могли говорить?

Было так тихо, что хотелось закричать, запеть, засвистеть — лишь бы разрезать этот непроницаемый купол, опускающийся на село вместе с вечером. Была бы она не одна… Был бы тут Дима. Она хотела что-то вспомнить о нём, но воспоминания снова юркнули куда-то поглубже, не дав на себе сфокусироваться.

Ближе к ночи она попыталась включить радио — в ответ был только шелест. Интернет не ловил. Мобильная сеть мигала, будто перебирала варианты, где она и с кем. Странно, Света ведь так нахваливала здешнюю связь. И тут слукавила, получается.

Не в силах сидеть без дела, Вера выглянула в окно, выходящее во двор. На улице всё было без изменений — за исключением появившейся чужой кошки, сидящей под яблоней на перевёрнутом ведре. Чёрная, она ярко выделялась на окружающем фоне. Сидела неподвижно, обвив себя хвостом, и смотрела, не отрываясь, на дом.

— Привет, — пробормотала Вера. — Надеюсь, ты не местная примета.

Кошка подрагивала ушами, прислушивалась к чему-то, что таилось в разливающейся по селу тишине. Вера посмотрела на неё ещё немного, а потом опустила занавеску. Несколько мгновений она стояла в раздумьях, а потом, собрав в кулак всю свою решимость, медленно подошла к лестнице, ведущей на чердак. Ещё пара секунд — и она уже шагала по шатким ступенькам и поднимала крышку люка.

Всё на чердаке терялось в тенях. Какие-то стулья, веники, побитая посуда, словом — вещи, которые были отправлены под крышу дожидаться момента, когда кто-нибудь всё же сжалится и выкинет их. Всё было мирно, и ничего не указывало на звуки, что напугали Веру ещё час назад. Только раскрытый капкан под чердачным окном поблёскивал металлом в последних лучах солнца, подтверждая, что всё это было на самом деле.

Вера, сама удивившись невесть откуда возникшей смелости, поднялась на чердак и с опаской приблизилась к капкану. Ловушка — она и есть ловушка. Стоит прямо под окном: если кто-то решит через него залезть на чердак, угодит прямо в цепкие зубы капкана.

Вера даже не знала, зачем поднялась. Успокоиться? Посмотреть на капкан и удостовериться в том, что он сработает? А откуда ей знать? Она не охотник, не лесник.

Обернувшись вокруг своей оси, Вера скользнула взглядом по окружающим её вещам. Ничего необычного. Обычный старый чердак, никаких следов пребывания здесь кого-то чужого. Только…

От окна по полу стелилась тонкая линия света с улицы, освещая пол, и на этом крошечном островке ясной видимости лежало что-то — маленькое, незаметное, если не приглядываться. Вера приблизилась и склонилась над находкой.

Это был листок бумаги в клетку, сложенный вдвое. Обычная бумажка — ничего примечательного. Только вот она явно выделялась на фоне покрытого мелким сором пола, ведь была чистой, без пыли. Вера, поймав себя на мысли, что листок кажется знакомым, протянула руку, подняла его и, распрямившись, развернула, аккуратно подставляя под свет из окна.

«Дима, я тебя отпускаю. Прости, что так долго держала».

Ей показалось, что всё вокруг на мгновение застыло, что не осталось ни звуков, ни запахов, ни лёгкого сквозняка из окна. Вера прекрасно знала почерк, которым это было написано. Свой почерк трудно не узнать.

Это была крошечная записка, написанная на вырванном из тетради листе. Не из той тетради, что была внизу — нет, какой-то другой. Записка, написанная Верой, адресованная к Диме. К её Диме.

Но Вера не помнила эту записку. То мимолётное ощущение, что она её видела, таяло вместе с лучами закатного солнца. Что значит «отпускаю»? Почему она это написала? И главное — когда?

Вера нахмурилась, напрягая память, но та не слушалась, извивалась, не давая зафиксировать картинку воспоминания. Как такое может быть? Как можно забыть, когда и зачем ты что-то написал? Это ведь не номер телефона, записанный на бегу, не список дел или перечень покупок. Это что-то личное. Как это можно забыть?

И почему каждый раз, когда она пытается вспомнить Диму, ей будто бы что-то мешает? Да, она помнит его мягкую улыбку, серую рубашку, чуть ироничную интонацию, но это всё: нет никаких конкретных сцен, фраз, событий. Только та картинка, вспомнившаяся ей утром — как он держал на руках Шерлока. Это усталость? Или она заставила себя что-то забыть?

Вера сложила записку в четыре раза, убрала в задний карман штанов и спустилась с чердака, плотно закрыв за собой крышку люка. В этом дне было много странностей. Пожалуй, слишком много. Разговоры с Мариной и Мартой, легенды о поместье пана, куча запретов, шум на чердаке и…

Вера включила настольную лампу и села на диван с книгой на коленях. Той самой — про поверья. Просто чтобы проверить.

Главы были на месте. Рецепты от бородавок, прикормки для рыбы, сглаз с детей — но ни строки про домового, про колокол, про хлеб. Те страницы исчезли. Хотя нет — их никогда не было. Это ведь больше похоже на правду?

Снаружи начало темнеть. Шерлок ушёл в спальню и залез на кровать. Вера слышала, как он перебирает выпущенными когтями по пледу, укладываясь.

Когда тишина накрыла комнату, Вера ещё какое-то время смотрела на стену напротив себя и думала. Ну, в запретах и байках, иголке и гвоздях в косяке нет ничего странного — местный фольклор, не более. Её записка — ну, когда-то зачем-то написала, сунула к каким-то бумагам, привезла сюда вместе с ними, а когда разбирала вещи — убрала куда-то. Наверное.

Но почему эта записка лежала на чердаке? Вера ведь туда не поднималась.

Сон пришёл неслышно, без предупреждения. Вере снилась её городская квартира: свет лампы под потолком, шорох бумаги, знакомые запахи.

Во сне на столе перед ней лежал тетрадный лист в клетку. Он намокал — не от воды, а от слёз, что отчего-то катились по щекам. Её рука осторожно выписывала буквы, одну за одной: знакомый изгиб «Д», разогнанные «Т», последняя точка чуть смазана: