Страница 24 из 49
Глава 7. Мир ученых. Близнецы.
Я бежала от тех, кто меня преследовал. Не оборачиваясь, не позволяя себе остановиться даже на минуту. Я бежала к границе — чувствовала её всем телом, как чувствуют приближение воды после долгого пути по пустыне. Я видела впереди дом и знала: именно там — моё спасение. Там защита. Там переход в другой мир, где меня не смогут настигнуть.
Но вдруг реальность дрогнула. Пространство изменилось так резко, что я едва не споткнулась. Я уже бежала не по улице и не по лесу — под ногами не было ни земли, ни травы. Я мчалась по комнатам и коридорам, перескакивая пороги, огибая углы, словно дом сам разворачивался передо мной, вытягивался, множился, не давая передышки. Стены сжимались и раздвигались, двери появлялись из ниоткуда и тут же исчезали, а воздух становился плотным, вязким, как в глубоком сне.
И вдруг — я увидела её.
В одном из коридоров, почти неуместная в этом тревожном, ломком пространстве, стояла девушка, которая когда-то училась со мной в одной группе института, в моём земном мире. Она выглядела так же, как тогда, — живая, шумная, вечно радостная. Её отличало неуёмное веселье и громкий, вызывающий смех. Она могла «заржать» в любой момент, не считаясь ни с обстановкой, ни с чужим состоянием, словно весь мир был для неё лишь фоном для очередной шутки.
Её присутствие здесь казалось странным и почти пугающим — из одной реальности в другую прорвался обрывок прежней жизни, не спросив разрешения и не заметив, что правила уже изменились.
Ленка увидела меня и завопила на весь коридор, разрывая пространство своим голосом:
— Марусик, иди сюда!
Меня словно ударили этим именем. Марусик. Ох… ведь меня же звали Маша. Мария.
Это имя всплыло неожиданно, как забытое слово, которое вдруг возвращается из глубины памяти и звучит чуждо, почти неправильно. Инженер, дав мне имя Анюта, будто переключил во мне какой-то внутренний рычаг. Я стала другой — и так быстро, что даже забыла, как меня называли в той, прошлой жизни. Как будто вместе с именем осталась там и часть меня — беспечная, живая, земная.
Ленка, впрочем, всегда оставалась Ленкой. Для всех — без исключений. Ни Лена, ни тем более Елена к ней не липли, не приживались, словно были из другого материала. Ленка — и точка.
Иногда я называла её Ленуськой, Ленусиком, и она позволяла это только мне… почему-то. Никогда не спрашивала, не объясняла. Просто принимала. Для остальных же существовало одно-единственное имя — Ленка, и никаких вариантов.
— Давай потрындим, — радостно выпалила она, подходя ближе, — круто, что тебя встретила!
Её беспечность резала слух. Здесь, в этом меняющемся, опасном пространстве, где я бежала за спасением, за переходом, за границей между мирами, её предложение «потрындеть» звучало почти кощунственно. Как будто погони не существовало. Как будто я не должна была бежать дальше. Как будто прошлое протягивало ко мне руки и настойчиво звало по имени, которого у меня больше не было.
— Лена, ты должна бежать со мной, — сказала я, сама не понимая, откуда во мне взялась эта уверенность. Я не обдумывала решение, не взвешивала риски — просто вдруг ясно поняла: иначе нельзя.
Ленка, как и всегда, не стала задавать вопросов. Она была за любой кипиш — это я знала ещё с института. И потому, не раздумывая ни секунды, рванула следом. Мы мчались по коридорам плечом к плечу, задыхаясь, пыхтя, как паровозы, и почти одновременно влетели в дом, захлопнув за собой дверь.
И тут Ленка вдруг остановилась.
Она выпрямилась, тяжело дыша, и в одно мгновение стала другой. С её лица исчезло привычное веселье, ушла суетливость, взгляд сделался острым, сосредоточенным. Она смотрела на меня так внимательно и серьёзно, как никогда раньше.
— Ты хочешь уйти, — сказала она тихо. Не спросила — констатировала.
Я кивнула.
— Да. Но мне нужно вернуть детей.
Слова дались неожиданно тяжело. Было странное ощущение, будто эти дети находятся где-то у меня за спиной, в другом мире, в который мне самой хода нет. Мире, где мне не рады, откуда я только что убежала, где я больше не имею права появляться. И всё же эти дети были нужны мне — остро, невыносимо, как утраченная часть себя.
— Хорошо, — недолго думая согласилась Ленка. Она не отвела взгляда, не стала ничего уточнять, не задала ни одного вопроса. Просто констатировала факт — Значит, ты не можешь пойти туда сама, — сказала она после короткой паузы. — Тогда пойду я. Я должна сходить туда… и привести этих детей.
В её голосе не было ни тени сомнения. Она говорила так, словно всегда знала, что в какой-то момент ей придётся сделать именно это — стать той, кто перейдёт границу вместо меня.
Просто развернулась и вышла в другую дверь — так же легко, как выходят из комнаты, а не из одного мира в другой. Я даже не успела испугаться за неё.
Вернулась она буквально через несколько минут. С детьми.
Мальчик и девочка были вялыми, словно только что вырванными из глубокого сна. Их головы безвольно клонились, веки дрожали, дыхание было неровным. Мы подхватили их на руки, не сговариваясь, и бросились к другой двери, которая распахнулась перед нами почти сразу.
За ней оказалась больница. Резкий, стерильный свет ударил в глаза. Люди в масках и белых халатах возникли будто из воздуха. Они действовали быстро, слаженно, без лишних слов. Аккуратно, но уверенно приняли у нас детей, усадили их в кресла, надели на головы прозрачные шлемы с трубками, подключили капельницы. Шорох перчаток, приглушённые команды, мерное капание — всё происходило быстро и профессионально. Я понимала: детей спасают. Врачам можно доверять. И всё же внутри жила тревога — не за действия людей в халатах, а за самих детей. Не поздно ли? Успели ли мы?
Ленка стояла рядом и молча смотрела на происходящее. Лицо её снова стало серьёзным, сосредоточенным, словно она видела не только эту палату, но и то, что осталось по ту сторону дверей.
— Там был ещё один мальчик, — сказала она задумчиво, не глядя на меня. — Мне очень хотелось забрать его тоже. Было странное чувство… будто это мой сын.
Она наконец повернулась ко мне, в глазах читалось недоумение, почти испуг.
— Но я ведь не замужем. У меня нет детей. Как так?
Этот вопрос повис в воздухе, не требуя немедленного ответа. Словно в этом мире он был лишним, а в другом — давно уже имел объяснение.