Скандальные. Грехи элиты

ФАРС

(THE SECTION QUARTET – THE MAN WHO SOLD THE WORLD)

–

Мэттью

–

Майами, Мид-Бич

Я снова и снова прокручиваю на запястье коричневый кожаный браслет Лианы и не могу понять, как я вообще дошел до этой точки всего за пару недель. Как столько всего успело произойти за такое короткое время. Только что я лежал на бежевом диване у психотерапевта в реабилитационной клинике, а в следующую секунду сижу за обеденным столом на нашей террасе и я помолвлен.

На самом деле я никогда не собирался жениться на Мэри. И уж точно не мечтал о счастливой жизни примерного мужа и отца. Я думал, моя жизнь особо не изменится. Думал, что в конце концов буду работать в отцовской фирме, начинать день с кокса, а заканчивать травой, крутить пустые интрижки на стороне и регулярно напоминать Мэри, что она от меня никуда не денется, что бы я ни вытворял. Но этот план провалился. Со мной все еще что-то не так. И до меня начинает доходить, что именно.

Я понял это вчера ночью в машине. Понял, что Блэйк значит для меня куда больше, чем должен значить друг. И будто этого недостаточно, я больше не могу избавиться от мыслей, которые не дают мне покоя. Я снова и снова ловлю себя на том, что думаю о нём, гадаю, чем он сейчас занимается, а неуместных фантазий становится всё больше. Некоторую правду осознавать до жути страшно: кажется, я подрочил на Блэйка, когда наблюдал за ним и Адалин. От всего этого я просто впадаю в ступор. Хочется забиться в какую-нибудь нору и не высовываться. По крайней мере, пока я снова не стану нормальным и всё не встанет на свои места. Ведь Лили была права, когда закатила ту истерику в туалете Сити-холла: они никогда не примут нас такими, какие мы есть. Вот только, чтобы быть принятым, мне для начала самому нужно понять, какой я. По-настоящему понять.

Что бы мне сейчас сказала Лиана? Она ведь встречалась с Блэйком. Может, поэтому я порой так на нее злился? Может, поэтому не мог вынести мысли, что она рядом с ним? Может, именно поэтому я так отчаянно пытался привязать его к себе?

Неужели я ревновал к сестре?

К Адалин?

Неужели я и правда запал на Блэйка?

Всю свою жизнь я был тем, кто насмехался над геями. Тем, кто отпускал с друзьями шуточки про педиков. Кто считал отвратительным и извращенным, когда двое мужчин сближаются.

И что, неужели теперь я сам гей?

Меня бросает то в жар, то в холод.

Нет.

Нет!

Я просто этого не допущу. Наверное, я просто запутался. Рядом со мной сидит красивая невеста. Отец не лишит меня наследства. Мать не станет надо мной насмехаться. Друзья не будут шептаться у меня за спиной. А у Лили не появится еще одного повода сорваться. Родители Мэри, которые тоже здесь присутствуют, не станут с шокированным видом заявлять прессе, что ни о чем не подозревали, а Брэндон, сидящий напротив, не сообщит мне со снисходительным блеском в глазах, что давно обо всем знал. И я не стану наблюдать за Адалин, которая заняла место рядом с Брэндоном, и гадать, что она сейчас чувствует. Каково это — быть раздавленной Блэйком. По крайней мере, я вернул ей украшения сразу же, как только она приехала. Она не поверила мне, что Блэйк сожалеет, и лишь велела больше никогда о нем не заговаривать. Она хоть и напускает на себя холодный и неприступный вид, но я думаю, в душе у нее всё иначе.

Отец Брэндона и мать Адалин, которые сегодня тоже явились на этот «примирительный ужин», уж точно не обрадуются, узнав, что лучший друг их сына — ненормальный. Да никто не обрадуется. Они все только делают вид. Строят из себя таких открытых, таких толерантных, но на самом деле всё это фальшь. Ведь чем громче приходится доказывать свою терпимость, тем меньше ты всё это принимаешь в действительности. Ты просто пытаешься убедить самого себя — где-то глубоко внутри.

Отец, наш любитель сбегать от проблем, тоже сидит за столом. Он поставил Лилит пару условий. Во-первых, она должна присутствовать на ужине и объяснить свое поведение. Во-вторых, он вышлет ее из страны, если подобное повторится. Этот бал дебютанток должен был укрепить нашу репутацию. Представить нас в самом выгодном свете. А теперь половина Майами перемывает нам кости. Это явно не входило в планы моих родителей, и теперь они злятся. Я тоже злюсь. Лилит тоже злится, но сегодня она хотя бы соизволила появиться в универе. Я с ней еще не разговаривал: вчера, когда я вернулся домой, она уже спала, а сегодня мы с отцом приехали с работы всего полчаса назад. Впрочем, она выглядит уже не такой потерянной. Сидит, опустив глаза, чтобы не встречаться с отцом взглядом. Могу представить, как жестко всё обернулось вчера дома и какой разнос она получила. Мать, скорее всего, еще и подлила масла в огонь. Ей это только на руку. Смотрю на нее — и меня тянет блевать. Прямо сейчас. Вот здесь, на этот самый стол. Эта расчетливая дрянь, конечно же, использует срыв Лилит, чтобы разыграть перед всеми бедную жертву, которой собственная дочь превращает жизнь в ад.

Мои пальцы замирают на кожаном браслете, когда Мэри подливает мне воды. Мэри улыбается. Интересно, она вообще замечает, что со мной творится? Ведь я веду себя совсем не так, как раньше. Чувствует ли она, что ее улыбка для меня вообще ничего не значит? Кажется совершенно неправильным убирать ей прядь волос за плечо, но я всё равно это делаю. Надо отыгрывать свою роль. У нее мягкая, чистая кожа. Идеальная кожа. Идеальная женщина. Никакой жесткости. Никаких мышц. Твою мать. Почему такие мысли постоянно лезут в голову? Я этого не хочу.

— Не ожидала, что вы к нам присоединитесь, — вырывает меня из мыслей голос матери, и я поднимаю голову.

На террасу выходит Алек с женой и сыном Коулом. Он в темных очках. Одет, само собой, безупречно. Не знаю, почему я вдруг обращаю внимание, как темно-коричневая рубашка сочетается с белыми брюками и ботинками. Сегодня в офисе мы толком и не виделись — просто проходили мимо друг друга, обмениваясь короткими кивками. Зато теперь я разглядываю его куда внимательнее.

— Натаниэль, ты ничего не сказал? — мягко упрекает Алек, пока мать суетливо подзывает горничную и шипит ей, чтобы та накрыла стол еще на троих.

— Из головы вылетело, — рассеянно отзывается отец. Алек качает головой.

— Я сам, — говорит он Дженнифер, когда та порывается снять еще три стула со стопки возле террасы.

Он стаскивает их со стопки и придвигает к столу. Коул и Сесиль занимают свои места, а следом садится и сам Алек Годвин, снимая очки. Я продолжаю пристально за ним наблюдать, но он ничего не скрывает — в открытую уставился на Лилит.