Скандальные. Грехи элиты

Подумаешь, ещё один человек, которого я разочарую. Ничего нового. Я и себе-то давно не доверяю. Поэтому и не хочу ничего обещать. Может быть, иногда я действительно уверен, что чего-то никогда не совершу, а потом всё равно совершаю это. Кто бы вообще мог подумать, что я смогу всадить пулю в грудь женщине, которую люблю?

— Если ты заранее уверен, что нарушишь обещание, значит, на самом деле ты просто не хочешь его держать.

— А если моё сердце принадлежит не человеку, а этому городу? Тогда что?

Что, если Майами-Бич — моя настоящая любовь? Что, если я доверяю именно ему? Что, если он — тот самый? Что, если я, блядь, как в песне Red Hot Chili Peppers?

Мэтт заезжает на бордюр и паркуется прямо перед домом Уайтов. Участок полностью погружён во тьму.

— Тогда ты очень несчастный человек, — отвечает он.

Эти слова вонзаются мне прямо в грудь. Я отвожу взгляд от белой виллы, потому что внутри всё сжимается ещё сильнее.

— Да. Наверное, так и есть.

— Положи украшения в бардачок.

Он выходит из машины, а я вытаскиваю браслет и серьги из кармана джинсов.

Нет, я не заслуживаю таких друзей. И жизни здесь тоже не заслуживаю, это очевидно.

А теперь, возможно, ещё очевиднее.

Кажется, я снова ранил чью-то чистую душу.

И самое хреновое?

Я понятия не имею, кого я раню следующим.

Майами, Овертаун

Пятьдесят одна тысяча долларов наличными лежит под сиденьем моего мотоцикла. Мэтт забрал их из сейфа Уайтов и пробормотал что-то о том, что вернет их на место, прежде чем его отец узнает.

Когда я въезжаю в район, где живёт Даника, мне всё ещё дерьмово. Мэтт действительно всучил мне всю эту чертову кучу денег, а затем высадил возле моего байка. Я до сих пор не понимаю, зачем он все это делает. За последний год я почти забыл, что за человек Мэттью Уайт. И забыл, какой отброс я сам.

Теперь всё снова предельно ясно. Как. Круто.

По крайней мере, деньги у меня. Двигатель рычит, когда я пересекаю площадку перед мастерской, а свет фары скользит по рядам подержанных машин. Я бросаю взгляд на окно Даники. Там все еще горит тусклый свет, остальные комнаты погружены во тьму. Теперь я окончательно расслабляюсь. Теперь я оттесняю мысли об Адалин на задний план. О ней и разочаровании в ее голубых глазах. О ней и о ее дрожащем голосе, когда она поняла, с кем имеет дело. О ней и о тех вещах, которые она наговорила. Я знаю, какой ничтожной она сейчас себя чувствует. Знаю, о чем она сейчас думает. Это нетрудно угадать.

Но я также знаю, ради чего пошел на эту жертву, поэтому паркуюсь перед домом и глушу мотор. Когда наступает тишина, в ушах начинает звенеть. Я определенно в полной заднице и еще не скоро поеду в Майами-Бич. Сначала эти события должны поблекнуть в памяти, а там посмотрим.

Я слезаю с мотоцикла и откидываю сиденье. Затем достаю черный пакет с наличными. Чёртовы деньги. Чёртова бумага. Чёртово всё.

Обогнув мастерскую, я достаю связку ключей. Конечно, у меня есть ключ от квартиры Даники. Она постоянно забывает свои ключи и однажды вручила мне запасной. Впрочем, нижняя дверь, как всегда, приоткрыта, и я, качая головой, вхожу, прежде чем закрыть ее за собой. Мистер Рамоз слишком доверчив. С другой стороны, его еще ни разу не грабили и не нападали на него, что в этом районе равнозначно чуду. Даника считает, что все дело в его вере в людей и карме. Если бы это действительно работало, я бы уже давно был мёртв.

Поднявшись наверх, я тихо вхожу в квартиру. Я чувствую себя здесь как дома. Мне не кажется странным закрывать за собой дверь и бесшумно шагать по узкому коридору. Даже с осознанием того, что я переспал с единственной девушкой, к которой не должен был прикасаться. Я прохожу мимо маленькой ванной и детской, мимо спальни мистера и миссис Рамоз, из-под двери которой пробивается свет, я тоже прохожу. Наверное, они не могут уснуть от беспокойства, и это снова подтверждает мне, что я поступил правильно.

Перед дверью Даники я останавливаюсь и секунду прислушиваюсь. Не хочу мешать ей, чем бы она ни занималась. Но, так и не услышав ни звука, я нажимаю на ручку и вхожу в приятно прохладную комнату. Хотя у Даники все еще горит свет, она явно спит. Она лежит в своей слишком узкой кровати, свернувшись калачиком на боку, как всегда. Она спала так еще маленькой девочкой. Ее черные волосы растрепаны, рот приоткрыт, но брови тревожно сдвинуты. Внутри меня все тоже сжимается, и я расправляю плечи. Мне не нравится то, что творится у меня внутри сегодня. Не нравится, что я все еще задаюсь вопросом, пришла ли Адалин в себя или лежит вот так же и плачет.

Я закрываю дверь и скидываю обувь. Не отрывая взгляда от Даники, я пересекаю ее маленькую комнату и сажусь на корточки возле кровати. Как и всегда, я просто действую, не особо задумываясь. Я опираюсь предплечьем о край кровати и кладу на него подбородок. Наши лица почти соприкасаются, и её тёплое дыхание касается моей щеки.

— Даника, — шепчу я.

— М-м? — сонно отзывается она.

— Просыпайся.

— Не хочу, — сонно тянет она, но немного потягивается.

— Деньги у меня, — шепчу я.

Она резко открывает глаза, и в упор смотрит на меня. В её взгляде читается недоверие.

— Привет, — говорю я и поднимаю тяжелый пакет, после чего кладу его на кровать Даники. Но она смотрит только на меня. Видимо, ей нужно время, чтобы переварить информацию. Недоверие в её взгляде гаснет, уступая место шоку, а следом — трогательной, глубокой благодарности. И, прежде чем я успеваю это осознать, она уже обвивает рукой мою шею и прижимается ко мне. Это происходит так стремительно, что я заваливаюсь назад и тяну ее за собой. Мы приземляемся на темный ковер, на котором когда-то играли, и Даника оказывается прямо на мне.

Она обнимает меня так крепко, что мне трудно дышать, и прижимается лицом к моей шее. Я немного напрягаюсь. Объятия я терпеть не могу, особенно после последних открытий, но понимаю, насколько Даника сейчас ошеломлена, поэтому просто позволяю этому случиться.

— Я думала, что потеряю тебя, — шепчет она мне в шею, сдавленным от слёз голосом.

— Ты меня не потеряешь, — успокаиваю я ее, наблюдая за игрой света фар на потолке комнаты.

— Спасибо, — шепчет она и отстраняется. Какие два совершенно разных настроения переживают сегодня из-за меня две совершенно разные женщины. Это какой-то пиздец.

— Не благодари. — Правда, не стоит.