Скандальные. Грехи элиты

— Наглая, острая на язык, непокорная, — перечисляю я. Но при этом она была горячей, ласковой и нуждающейся в любви. Впрочем, кто из нас не такой. В глубине души она, кажется, быстро привязывается к людям. Я понял это по тому, как сильно ее слова расходятся с делом. Она презирает меня, но сама же ищет встреч или спорит со мной, а в следующую секунду просит ее трахнуть. — Одинокая, — обрываю я сам себя и отворачиваюсь к стеклу.

Я отчетливо чувствую взгляд Даники.

— Не переживай, как с

ней

, не будет, — успокаиваю я ее. Ничто и никогда больше не будет так, как с Лианой. Никто не сможет смотреть на меня так, как она. Никто не заставит меня чувствовать себя так же.

— Это грустно, но девушка, привыкшая к такой жизни, тебе всё равно не пара, — задумчиво говорит Даника.

— А я и не ищу себе пару. Всё это закончится, когда я получу деньги, ясно? — Даника и правда очень переживает, и я могу ее понять. — В следующий раз, когда она позвонит, я найду способ добраться до денег.

— Главное, не попадись.

— Я умею бегать, — отвечаю с легкой улыбкой.

— И оказываться пьяным и полуживым в моей машине.

— Всё как обычно.

— Ты вообще когда-нибудь думал о том, что всё может быть иначе? — в очередной раз интересуется Даника. Но как всё может быть иначе? Я тот, кто я есть. Теперь это знаю. Я из бедной семьи. Мой отец — алкоголик, а мать — созависимая. Не могу их бросить, потому что у меня двое младших, которые на меня рассчитывают. Конечно, понимаю, что жизнь может быть другой, но у меня такой никогда не будет. Так что я и не хочу ничего другого, кроме того, что имею сейчас. Золотой середины не бывает. Либо всё, либо ничего.

— По-другому? — спрашиваю я.

— Да, как думаешь, каково было бы, если бы тебе не приходилось каждую неделю бегать? Если бы ты зарабатывал деньги иначе? Например, своим искусством.

— Своим искусством, Дани? — переспрашиваю я, вскинув брови.

— Да, твоим искусством, Блэйк. — Она бросает на меня предостерегающий взгляд, а я закатываю глаза. Она как адвокат Блэйка, выступающий против самого Блэйка.

— Ты про ту мазню на стенах?

— У тебя талант. Нужно лишь, чтобы его заметили нужные люди.

— Я не хочу вкалывать за копейки. Не хочу ни под кого прогибаться. Не хочу никаких правил, никакого жесткого графика. Я не хочу так жить. Что ты имеешь против моей работы? Я толкаю дурь, которая делает людей счастливыми, и порой поднимаю за вечер штуку баксов, если всё идет гладко.

— Это опасно, вот что я имею против. Когда-нибудь тебя могут поймать.

— Это не всегда опасно. Я как кошка. Всегда приземляюсь на лапы, ты же знаешь. — Я щелкаю по ямочке на щеке Даники, и она фыркает.

— Прямо сейчас ты осел, — ворчит она.

— Ослы — очень умные животные. — Я скрещиваю руки на груди.

— Знаю, у нас в Мексике есть один.

— Я знаю, что у вас в Мексике есть осел, Даника.

— Он орет целыми днями.

— Может, он поет. — Я пожимаю плечами. Кто ж его знает, о чем думают ослы. Может Мэтт знает? Он тот еще осел.

— Может быть. Мой дядя хотел забить его еще в прошлом году, но папа не дал. Он обожает этого осла. — Даника закатывает глаза и вытаскивает заколку из черных волос, так что они в беспорядке падают ей на лицо.

— Твой отец — хороший человек.

Таким человеком я никогда не стану. У меня нет ни совести, ни благородства, и плевать я хотел на честь и гордость. Я пробиваю себе дорогу и обманываю людей. Может, я так сильно ненавижу Брэндона именно потому, что он, по-своему, такой же, как я. Может, Брэндон это просто богатый Блэйк.

— Ты тоже мог бы быть таким.

— Я не хочу быть таким, — отмахиваюсь я, и Даника слегка улыбается.

— Я знаю.

— С таким характером в этой жизни ничего не добиться.

И при всем моем уважении к мистеру Рамозу, он всё принимает слишком близко к сердцу. Он не может подняться выше, потому что ему мешает совесть. Его кидали далеко не один раз. Потому что современное общество напрочь лишено совести, и если ты не играешь по его правилам, то остаешься на обочине.

— Зачем постоянно искать чего-то большего? Почему нельзя просто жить тем, что есть? — Так обычно ведут себя люди, осознавшие, что навсегда застряли на одном месте.

— Люди не созданы для того, чтобы сидеть на одном месте, Дани. Уж тем более такие бродяги, как мы.

— И где ты в итоге хочешь оказаться?

Я слегка улыбаюсь.

— Либо на самом верху, либо на самом дне, но в любом случае ты будешь рядом.

— Тогда ладно. — Когда мы подъезжаем к моей улице, она снова отворачивается. Я пытаюсь внутренне собраться. Пьяный угар постепенно отступает, уступая место накатывающему отходняку.

— Надеюсь, твой отец уже спит, — замечает Даника.

— Да насрать. — Я отстегиваю ремень и убираю волосы со лба. — Увидимся завтра.

Она плавно тормозит у дома, выпустив в небо темное облако выхлопных газов.

— До завтра.

Я вылезаю из машины и сую руки в карманы, направляясь к маленькому дому. К этой тесной развалюхе, которая никогда не станет виллой. С этим пикапом, который никогда не разгонится быстрее восьмидесяти. С этими родителями, которые никогда и ничего в этой жизни не добьются. Всё как тогда. Я возвращаюсь после чего-то невероятного лишь для того, чтобы снова рухнуть в ту дыру, из которой вылез.

Чего я не сказал Данике, так это того, что вновь до боли отчетливо вспомнил, чем меня так завораживал мир по ту сторону Майами.