Страница 100 из 113
— Да. — Мэтт проводит рукой по волосам и лицу. Я бы хотела его остановить. Хотела бы удержать его. Хотела бы быть рядом с ним. Но как быть рядом с кем-то, если ты даже о себе позаботиться не можешь?
— Только сегодня не нюхай больше и просто ложись спать, — тихо советую я напоследок, прежде чем отвернуться. Хотя на самом деле я не хочу уходить. Я не хочу оставлять его одного и всё равно делаю это. Алек прав: мы не знаем, чего хотим. Мы знаем только, чего не хотим. И всё равно делаем именно это.
Принимаем наркотики.
Делаем больно тем, кого любим.
Предаём. Изменяем. Ломаем. Закрываемся. Разрушаем. Всё то, что мы ненавидим в других, живёт внутри нас. То, что управляет нами весь день.
На другом конце коридора я проскальзываю в свою комнату, но через щель в двери ещё раз смотрю на Мэтта. Он стоит, прислонившись к стене в коридоре, и его усталый взгляд скользит ко мне.
— Мы в жопе, — бормочет он.
Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной.
— Да. Именно так.
Мы сидим за ужином, но моего брата нет. В последний раз, когда я заглядывала к нему, он обнимал подушку и пускал слюни. Надеюсь, он придёт в себя. Может, он и не начнёт снова принимать наркотики. Хотя я в это не верю. Мы все уже через это проходили. У всех нас был этот ясный момент, когда становилось понятно, что так больше нельзя, что наши родители правы, что мы слишком сломаны для своего возраста. Но на следующее утро всем было на это плевать. Так всегда и бывает: когда начинается новый день, всё снова выглядит иначе. Ночь, как барьер, который опускается на сознание. А утром он поднимается, и мысли снова идут по привычной колее. И тогда уже не остаётся ни осознания, ни зрелости, ни глубины.
Я вожу лосося по тарелке. О каком аппетите может идти речь. С тех пор как я сегодня днём поговорила с братом, мне плохо. У меня такое чувство, будто и во мне есть такой барьер, который сдерживает всё то, что я не хочу чувствовать, всё, что могло бы мешать мне в повседневной жизни. Барьер, который регулирует движение. Хотя внутри меня, особенно в груди, круглосуточно час пик.
— Ты уже выбрала платье? — выдёргивает меня из мыслей мама, и я вздрагиваю. Я провожу взглядом по слишком вычурно накрытому столу, затем по маминой груди в белой шёлковой блузке, по жемчужинам на её лебединой шее, по её тонкому подбородку и полным губам. На её голубых глазах я замираю и моргаю.
— Что?
— Твоё. Платье, — чётко выговаривает она, будто я умственно отсталая. Она часто производит на меня такое впечатление. — Ты. Выбрала. Платье. Лилит? — Во мне всё сжимается. Раньше я часто спрашивала себя, не глупая ли я, не торможу ли, не так ли со мной что-то и тихий голос внутри до сих пор иногда задаёт этот вопрос.
— Да, у меня есть платье, — отвечаю я с запозданием. Она говорит о бале дебютанток, который всё ближе.
— Ты даже не показала его мне.
— Не хотела, чтобы ты его раскритиковала. — Я разрезаю лосось.
— Ты же хочешь хорошо выглядеть. — Она приподнимает брови, и я бросаю короткий взгляд на папу, потому что всё ещё достаточно глупа, чтобы надеяться, что он остановит маму, когда она разговаривает со мной таким снисходительным тоном. Но папа её не останавливает. Он сосредоточенно следит за биржей в своём телефоне. — У тебя иногда сомнительный вкус, дорогая.
Я опускаю приборы.
— Я нашла платье. Оно не с глубоким вырезом, не слишком короткое и не блестит, ясно, мам?
Мама на мгновение замирает, и в её глазах мелькает раздражённое недоумение. Во мне поднимается маленькое чувство триумфа, робкое и тихое. Не победный клич, а едва заметное удовлетворение.
— Его скоро доставят. Я уже подогнала его по фигуре и оплатила.
— Ну что ж, посмотрим, — она морщит нос и ест фасолину. Аппетит у меня окончательно пропадает. — Ешь. Ешь, — теперь она говорит это просто чтобы меня помучить. — Тебе не кажется, что Лилит стоит больше есть, Натаниэль? — чтобы потом упрекнуть меня, что я толстая и только и делаю, что ем.
— Да-да, Лилит, ешь, — рассеянно бросает папа. Иногда мне хочется закричать, когда он такой. Иногда хочется вывалить ему в лицо всё, что я чувствую. Но я только что убедилась на примере брата, что это не мой способ. Похоже, я немного разучилась.
Я отправляю кусок лосося в рот и смотрю на мать, пережёвывая.
— Иногда мне хотелось бы знать, что происходит у тебя в голове, — говорит она. Она сидит здесь и делает вид, будто всё в порядке. Но она не видит, что ничего не в порядке. Никто не говорит о моей сестре. Как будто её никогда и не было. Её сын сейчас разваливается. Её муж присутствует только физически. Я не знаю, куда себя деть и чувствую себя потерянной. И у неё хватает наглости хотеть знать, что происходит у меня в голове?
— Ничего, мама. Я думаю о последней вечеринке. — Это ведь то, что она хочет услышать, правда? Что я глупая девчонка, которая думает только о вечеринках, развлечениях и мужчинах. Ну вот, пусть получит.
— Разумеется. — Она вздыхает и делает глоток вина. А я тем временем кромсаю еду на тарелке, чтобы не было заметно, что я почти не ем. Меня реально тошнит. К счастью, на несколько минут воцаряется тишина, слышен только звон приборов. Я наблюдаю за отцом и думаю, что он чувствует к Мэттью. Думаю, не хочет ли он хоть раз обнять его. Сказать ему, что он не виноват. Попытаться провести его через жизнь, как должен делать хороший отец. Думаю, часто ли он вспоминает мою сестру. Ездит ли он иногда после работы на её могилу вместо своих любовниц. Думаю, чувствуют ли вообще эти два робота хоть что-нибудь.
Срыв моего брата буквально бьёт мне по желудку. Всё это бьёт мне по желудку. Во мне это кипит уже слишком долго, и в последнее время мне всё труднее удерживать этот барьер опущенным. Ещё вчера ночью я чувствовала себя так хорошо. Совсем иначе. Да, я была под наркотиками, но дело было не только в этом. И я это знаю. А сейчас мне паршиво.
Папа поднимает на меня взгляд, и я замираю с приборами в руках над тарелкой.
— Что с тобой, Лилит? — спрашивает он мимоходом и снова утыкается в телефон. У меня на языке вертится вопрос, что он думает о своём сыне, но я его проглатываю. У меня нет сил на всё это дерьмо.
— Ничего, пап. — Я делаю ещё один укус и слишком долго жую дикий рис.
— Лилит сегодня не была на занятиях, — сообщает моя мать. У меня из рук падают приборы. В ту же секунду внутри вспыхивает жар, который уже невозможно остановить.