Страница 30 из 56
-Молитвы не читают ради забавы, - сказала девушка спокойно. - Обычно их произносят, когда больше не на что опереться. Так что вызов мой был не насмешкой. Я хотела у тебя спросить, за кем приходили тёмные, кто им нужен, мой ребёнок? - Ева затараторила, боясь, что Михаил может исчезнуть не вовремя. Архангел чуть опустил плечи - так, словно разом сбросил с них тяжесть, которую до этого держал незаметно. Он подошёл к каменной скамье, наполовину скрытой вьюнком, и сел, жестом приглашая Еву присесть рядом. Она вдруг почувствовала, как дрожат колени, и опустилась на край скамьи. Михаил сел рядом и накрыл её руку своей - тёплой, настоящей, пахнущей солнцем и уличной пылью.
-Нет, Ева, ребёнок находится под моей защитой, они не смогли помешать его появлению, теперь история сложиться, таким образом, каким и должна.
-Тогда кого они хотят забрать? - Девушка сгорала от нетерпения и страха узнать, что-то такое, от чего волосы седеют на глазах.
-Ты должна вспомнить сама, ответ кроется в одном из твоих прошлых воплощений.
-Я больше не вижу их.
-Ты видишь больше. Мне пора.
-А ты? - выпалила Ева, сама не зная, почему ей так важно услышать ответ.
- Я там, где меня зовут, - повторил он тихо, не оборачиваясь. И он ушёл - не исчез, не растворился, просто прошёл сквозь арку, смешался с солнечными пятнами на мостовой и стал частью города, как старый камень, как тень от балкона, как запах моря, который всегда где-то рядом.
Ева вернулась на пляж, Павел бродил босиком по воде, волны рассекали песчаное дно, оставляя на нём причудливые узоры, которые тут же смывались следующей волной. Воздух был пропитан солью и запахом водорослей, а крики чаек то взмывали вверх, то растворялись в шуме прибоя. Ева остановилась у самой кромки, опустилась на тёплый песок. Она смотрела, как Павел время от времени наклоняется, что-то выискивая среди ракушек и пены. Казалось, он забыл обо всём на свете - о городской суете, о бесконечных делах. Наконец он подошёл, сел рядом и протянул ей небольшую гладкую ракушку, отливающую перламутром.
-Смотри, какая. Словно кусочек луны, - тихо сказал он.
Ева улыбнулась, взяла ракушку и прижала к уху: внутри всё ещё было не спокойно. Что ей предстояло вспомнить? Одну из своих прошлых воплощений, зачем? Вопросов много. Ответов нет.
Павел и Ева вернулись в гостиницу ближе к ночи, падая от усталости. Едва донеся голову до подушки, Ева погрузилась в спасительный сон. Уходя в царство Морфея вспомнился берег совсем другой эпохи: тяжёлые паруса на горизонте, солёный ветер, который нёс не покой, а тревогу. Она увидела себя - или ту, кем когда-то была, - в грубом льняном платье, с рыжими распущенными волосами, развевающимися на ветру. Та девушка стояла у кромки воды и всматривалась в море так, словно от этого зависела чья-то жизнь. В её руках была ракушка, и она шептала над ней какие-то слова - то ли заклинание, то ли прощальную молитву. Перед глазами всплывали обрывки того дня: торопливые сборы мужчин, суровые лица, шёпот женщин за спиной, запах смолы и дерева. Тогда она не смела плакать при всех - лишь украдкой. И вот она здесь, на берегу, и повторяет слова древнего обряда - чтобы ветер был попутным, чтобы волны не вздымались слишком высоко, чтобы те, кто уходит, сумели вернуться. Но в глубине души уже знала: не вернутся. Море не отдаёт того, что однажды взяло. Внезапно небо потемнело. Кто-то на голову накинул тяжёлую серую ткань - плотную, душную, не пропускающую ни единого луча света. Воздух мгновенно сгустился, стал вязким, с привкусом гари и железа, и даже солёный морской дух исчез, будто его стёрли грубой тряпкой.
-Не надо… Пожалуйста, не надо… -вырвалось у девушки, и собственный голос показался ей чужим, тонким, как надломленная тростинка.
Она никогда не колдовала - лишь знала травы, умела заваривать настои от лихорадки, помогала женщинам при родах, лечила детей от кашля, собирая душицу и чабрец на прибрежных склонах. Но в тяжёлые времена людям нужен был кто-то, на кого можно свалить вину за шторма и пустые сети, за то, что корабли не возвращаются, а небо всё чаще хмурится. И те, кто раньше приносил ей в благодарность рыбу или куски грубой ткани, теперь отводили глаза или шептали вслед проклятия. И вот сейчас её тащат на костер. Грубые верёвки врезались в запястья, оставляя на коже кровавые борозды, а в ушах всё ещё звенели выкрики, которые когда-то были немыслимы на этом берегу: «Ведьма!», «Она накликала бурю!», «Плата за её зелья - наши жизни!» Девушка пыталась дышать ровно, пыталась удержать в мыслях запах сухих трав, тёплый запах дома, но воздух был пропитан дымом и страхом - чьим-то чужим, но оттого не менее удушающим. Костёр уже складывали у самой кромки моря - словно хотели, чтобы даже пепел её не остался на земле, чтобы волны смыли всякую память о ней. Мужчины сновали туда-сюда, укладывали сырые брёвна, которые будут гореть долго и мучительно, женщины стояли поодаль, пряча лица, а дети, не понимая до конца, что происходит, всё же притихли, почувствовав, как воздух стал тяжёлым и густым, будто перед грозой.
-Я не ведьма, я травница! - снова вырвалось у неё, когда её толкнули к столбу, и голос прозвучал жалко и тонко среди этого грохота чужих решений. - Я только помогала! От лихорадки, от кашля, от боли… Я не звала бурю!
Её привязали к столбу. Кто-то швырнул в костёр охапку хвороста, и первые языки пламени лизнули сырые поленья, выпуская в небо густой, едкий дым. Она зажмурилась, ожидая жара и боли что вот-вот ворвётся в тело и сотрёт всё - и память о тёплых ладонях, которыми она когда-то накладывала компрессы, и запах сушёной мяты, и тихий смех детей, что бегали за ней по прибрежным склонам.
Вдруг она в толпе увидела мужчину, который истошно орал:
-Сжечь её! Ведьма! Она во всём виновата!