Страница 16 из 148
Все посмеиваются, Майло кривит губы. Он знает, что это правда. Скоро он и сам всё узнает, но мне не нужно, чтобы он сегодня распускал язык, как только внимание начнёт подпитывать его самомнение.
Водитель открывает нам дверь.
— И ты никуда не уедешь, — говорю я Майло, выбираясь из машины.
У Йегеров в Саноа-Бэй целая армия, и мне тоже нужна своя.
Подхожу к стальной коричневой двери с обычной круглой ручкой, которая выглядит как любая дверь любого технического здания, открываю её и веду группу вниз по тёмной лестнице. Ступени покрывает тёмный ковёр, маленькие лампы-свечи горят на фоне чёрных стен, и я слышу, как дверь захлопывается позади, когда останавливаюсь у входа внизу лестницы.
Откидываю крышку кодовой панели, ввожу десятизначный пароль и прикладываю большой палец к сканеру. Любая пара из Сент-Кармен, вносящая ежегодный членский взнос клуба — успешная оплата которого просто доказывает, что ты принадлежишь к этому кругу, — имеет доступ в Комнату Вульфа. За небольшую доплату взрослые сыновья от двадцати одного года тоже могут быть допущены, если родители позволят. Дочери — официально нет. Пока не станут жёнами.
Но неофициально? Это совсем другая история. Я снова захлопываю крышку и кручу шеей до хруста.
Дверь открывается.
Молодая женщина в обтягивающем чёрном платье без рукавов с идеально прямыми каштановыми волосами улыбается нам:
— Добрый вечер, джентльмены.
Мы проходим в прихожую: справа небольшой круглый столик, в центре — поднос с графином и бокалами. Вдоль стен — полки и мониторы, а фальшивый камин наполняет комнату холодным свечением без тепла.
— Принять у вас пиджаки? — спрашивает она.
Подходит ещё одна девушка, и Майло с Винсентом снимают пиджаки, передавая их женщинам. Из комнаты отходят четыре двери, но я смотрю только на ту, что впереди.
— Каков выбор сегодня? — спрашивает Майло.
Мэй, рыжеволосая, бросает ему улыбку через плечо, вешая его пиджак.
— Некоторые отложили свои летние поездки только ради того, чтобы поприветствовать вас, молодые люди, дома.
— О-о-о, — Майло едва не подпрыгивает на месте.
Последний раз мы были в этой комнате вместе четыре года назад. В нашем распоряжении была сестра Далласа, и Даллас думал, что той ночью преподаст мне урок.
Тонкий шрам, словно грёбаная слеза, вытекающая из моего левого глаза длиной в дюйм, покалывает.
В ту ночь я тоже начал играть в шахматы.
Преодолев расстояние до двери впереди, я открываю её, и, когда мы с друзьями входим, наружу вырывается музыка.
Прихожая закрывается, и нас поглощает тьма: по всему клубу светятся синие, фиолетовые и розовые огни. В воздухе разливается «Enemy», смех, возгласы и стоны едва слышны за музыкой. Стены обрамлены нишами, в каждой — маленький столик и мягкие скамьи, но света нет. Чуть больше уединения для тех, кто это предпочитает.
Майло отходит к краю одной из трёх платформ, расставленных по залу: на каждой шест и женщина с руками, связанными над головой. Обычно это жёны, позволяющие смотреть, но не трогать. Пока не решат, что готовы.
Повсюду диваны, заполненные парочками: пьют, смеются, болтают, а другие занимаются сексом на виду. Две женщины — одну из них я узнаю, это доктор Эйнсли — едет на другой женщине на чёрном бархатном диване, пока мужья наблюдают.
Джером тоже отходит, поглаживая по лицу чью-то новую молодую жену, а я прохожу мимо стола, за которым мужчине явно делает минет какая-то невидимая женщина — или мужчина, — спрятавшаяся под столом, где он сидит.
Вокруг дивана в одной из ниш толпятся мужчины, наблюдая, как миссис Тейлор мастурбирует дилдо.
Некоторые носят маски — кукольные лица и карнавальные популярны, — но это для стеснительных. В конце концов, гораздо интереснее знать, кого ты трахаешь. От этого встречи в церкви или на дне рождения твоего ребёнка становятся куда пикантнее.
К тому времени, как я замечаю отца, все уже разбрелись, а Майло занят тем, что вылизывает официантку, которая, уверен, не впервые уступает требованиям, выходящим за рамки её должностных обязанностей. Ему нравится именно подчинять её.
Я скольжу на скамью напротив отца в нише с идеальным видом на Митчелла Кенмонта: жена его сына сидит на нём верхом, задом наперёд, в позе наездницы. Она в маске, но он должен знать, что это она. Ни у кого нет таких рыжих волос — длинным густым покрывалом до самого зада. Но если это когда-нибудь всплывёт, у него будет правдоподобное отрицание.
Повернувшись к отцу, я смотрю, как он постукивает по двум планшетам, закреплённым на подставках, будто это мониторы, а здесь его рабочий стол.
Он отпивает глоток.
— Как ты можешь работать здесь? — спрашиваю я.
Воздух здесь, кажется, больше наполнен маслом для тела и искусственным туманом, чем кислородом, так что вряд ли он сохраняет ясную голову.
— Это называется дисциплина, — отвечает он, не отрывая глаз от экранов. — Успешный мужчина должен уметь сосредоточиться где угодно.
Полагаю, всё зависит от того, что он понимает под успехом. У Гаррета Эймса два развалившихся брака, падчерица, которая не может на него смотреть без желания размозжить себе голову о стену, и сын, который после его смерти засунет его в сосновый ящик с самым дешёвым надгробием, какое только найдёт. Уверен, у него есть и пара отпрысков где-то в мире, которых он не признаёт.
Ничто из этого не похоже на успех.
Переведя взгляд на зал, я смотрю сквозь все лица на коридоры дальше и комнаты, где творится ещё более мерзкое дерьмо. Я был здесь всего несколько раз, но не думаю, что всё стало менее извращённым.
— Кто теперь лучший выбор в помёте? — начинаю я.
— О, сегодня ночью она тебе уже не нужна. — Он поднимает на меня глаза, делая ещё глоток. — Её уже покатали с полдюжины мужчин.
Какого чёрта.
Он смеётся, а я просто опускаю взгляд, делая вид, что стряхиваю что-то с костюма. Это должно меня завести? Его это заводит?
Но я уже знаю ответ. Всё это не про секс. Комната Вульфа — про власть, но, что важнее, она существует, чтобы будоражить людей, которые уже не могут возбудиться.
Для меня никогда не было загадкой, почему моя мать передозировалась таблетками, когда мне было восемь. Ей наверняка нужно было быть под кайфом, просто чтобы приходить сюда с ним. Достаточно наркотиков — и ты в настроении для чего угодно.
Пока, разумеется, не наступает ясность следующего утра.
Хотя надо отдать ей должное. Пока она была с нами, она была хорошей матерью.
Моя мачеха перестала приходить сюда много лет назад.
Мой отец отодвигает свои экраны.
— Не знаю, зачем ты пытаешься притворяться, — насмехается он. — Тебе плевать, кто там новая задница. Я знаю, что тебе нравится, а что — нет.
Я наклоняю голову.
— Ты думал, я не уеду из Сент-Кармен, — замечаю я. — Думал, что буду вечно жить за твой счёт. Думал, что я не выживу в Пенсильванском университете. Думал, что я просажу деньги матери.
Бла-бла-бла.
— Но я уехал. — Я удерживаю его тёмно-синие глаза. — Я закончил учёбу с предложениями работы в Нью-Йорке, Цюрихе и Шанхае и удвоил деньги, которые она мне оставила, так что давай остановимся на том, что всё, что ты на самом деле обо мне знаешь, — это то, что я твой.
Может, мне и понравится это место, и я повеселюсь здесь получше него, но моё веселье — моё грёбаное дело.