Страница 31 из 42
Я притворил створку и повернул замок до половины, оставив зазор. Обошлось почти без боя, и то ладно.
В приёмную я вылетел на полном ходу, на ходу одёргивая халат.
Посреди зала, в светлом пальто и с белоснежным пуделем на согнутой руке, стояла та самая холёная дама, перед носом которой Ксюша во время погони захлопнула входную дверь. Она вернулась, боевой дух в ней кипел через край. Ксюша жалась за стойкой, бледная, прижимая к груди папку с бланками, и беззвучно открывала рот, силясь вставить хоть слово в эту лавину.
— Хамство! — звенела дама, потрясая безупречной укладкой. — Неслыханное, возмутительное хамство! Со мной за всю мою жизнь так никто не смел обходиться! Я требую жалобную книгу!
— Так мы же извинились, — почти со слезами выговорила Ксюша. — Честное слово, я сразу извинилась, я же не со зла…
— Засуньте свои извинения куда подальше! — отрезала дама. — Мне нужен Покровский! Мне его рекомендовали как лучшего в городе, я тащилась сюда через все пробки! Зовите хозяина, живо!
— Покровский перед вами, — я подошёл к стойке и встал рядом с Ксюшей, плечом чуть впереди, заслоняя её от обстрела. Голоса я не повысил и заискивать не стал. — Слушаю вас. Что произошло?
Дама смерила меня взглядом, отметила молодое лицо, потёртый халат, стоптанные ботинки, и подбородок её взлетел ещё на пару сантиметров.
— Что произошло⁈ Ваш персонал захлопнул дверь у меня перед самым носом! Выставил вон, будто я попрошайка с паперти! Я требую личных извинений, от вас, немедленно, иначе я этого так не оставлю и пойду куда следует!
— Извинений не будет, — сказал я.
Дама задохнулась. Дар речи вернулся к ней не сразу, такого ответа ей, похоже, не доводилось слышать ни разу за всю обеспеченную жизнь.
— Что… да как вы…
— У нас была экстренная ситуация, — продолжил я, не давая ей набрать обороты заново. — С операционного стола сорвался аномальный, агрессивный зверь и заметался по приёмной. Мои сотрудники захлопнули дверь по одной-единственной причине, чтобы эта тварь не выскочила на улицу и не вцепилась в вас или в вашу собаку. Так что извинений вы от меня не дождётесь. Зато сказать моим ребятам спасибо вам бы стоило, за то, что ваш любимец сейчас сидит у вас на руках целый, а не едет с разорванным горлом в реанимацию.
Перемена вышла мгновенной. Спесь схлынула с холёного лица, уступив место опасливому почтению, какое надменные люди питают только к тем, кто их совершенно не боится. Дама прижала пуделя к груди и нервно оглянулась на дверь.
— Так он… сбежал? Этот ваш зверь? Он что, опасен?
— Да что вы, гражданочка! — немедленно высунулся из-за стойки Саня, до глубины души довольный таким поворотом. — В нашем пет-пункте отродясь никто не сбегал! У нас безопасность, уровень Альфа! Спецклетки усиленные, охрана круглосуточная, всё чин по чину!
— Именно, — кивнул я. — Зверь обезврежен и надёжно заперт. А теперь давайте всё-таки займёмся вашим питомцем. Раз уж вы ради него тащились через весь город.
Дама, окончательно растерявшая боевой запал, бережно опустила пуделя на смотровой стол.
Песик дрожал крупной частой дрожью, он был кудрявый, выстриженный под самый строгий выставочный канон, с пышными помпонами на лапах и хвосте. Дрожал он, впрочем, не только от пережитого испуга.
— Он у меня пузико чешет не переставая, — пожаловалась хозяйка уже совсем иным голосом. — Я думала, это на нервной почве, он впечатлительный мальчик, чемпион всё-таки, голубых кровей.
Я перевернул пуделя на спину, придержал ладонью грудку, развёл кудряшки на животе. Кожа под белой шерстью была сплошь, будто маком, осыпана мелкой красной крапинкой. Я взял лупу, поднёс настольную лампу ближе, всмотрелся.
«…зудит… горит… чешется… сними это с меня… плохо…»
Жалоба пришла ко мне ясной волной, без слов, чистым собачьим страданием.
— Нервы тут совершенно ни при чём, — сказал я, разгибаясь. — Вопрос. Вы его в груминг-салоне стрижёте? В дорогом, модном?
— Естественно, в самом лучшем, — дама поджала губы. — «Шарм де Пари», я только им и доверяю.
— Вот вам и весь «Шарм». Они для блеска и фиксации укладки используют эфирный воск. Удобно, шерсть лоснится, держит форму, на ринге смотрится дорого. Беда в том, что у пуделей на этот воск сплошь и рядом контактная аллергия, и кожа отвечает вот такой сыпью. Ваш мальчик не нервничает. Он чешется, потому что ему по-настоящему, физически нестерпимо зудит под всей этой красотой.
— Боже мой, — дама прижала наманикюренные пальцы к губам. — А я-то его ругала за то, что обои дерёт…
Я тем временем провёл над пуделем сканером, больше для очистки совести, и браслет показал то, чего я не ждал увидеть, тонкую, едва уловимую нестабильность по сердечному эфирному каналу. Я прогнал ещё раз, медленнее. Картинка повторилась. Скрытая эфирная тахикардия, ранняя, слабая, но вполне настоящая.
— И вот ещё что, — я отложил сканер. — У вашего чемпиона пошаливает сердце. Эфирная тахикардия, самое начало. Часто его по выставкам возите?
— Каждые выходные, — растерянно призналась дама. — Он же у меня титулованный, как же иначе…
— Толпа, чужие звери, фен, софиты, незнакомые запахи. Для тонкокожей нервной собаки это серьёзная нагрузка на сердце. Воском займёмся в первую очередь, но и выставочный график я бы вам урезал вдвое. Если хотите, чтобы пёс встретил старость здоровым, а не на капельницах.
Дама смотрела на меня так, словно я у неё на глазах вытащил живого голубя из её же пустой сумочки.
— Значит, порядок такой, — я перешёл к делу. — Дома дважды промываете шерсть дегтярным мылом, как следует, до скрипа. Потом мажете живот вот этой мазью, утром и вечером. Сердечные капли, по три на язык раз в сутки, курсом в две недели. Дальше привозите его ко мне на контроль. Воск этот вычеркните из жизни навсегда и грумеру передайте, что доктор запретил под страхом расправы. По прайсу, приём три тысячи, мазь и капли ещё полторы. Итого четыре с половиной.
Дама расплатилась не моргнув глазом, отсчитала сверху ещё тысячу и почти насильно вложила купюру Ксюше в руку.
— Это вашим ребятам. За ту дверь, — она прижала пуделя к груди и взглянула на меня уже совсем без прежнего гонора. — Мне ведь и правда сказали, что вы лучший. Выходит, не обманули.
Дальше весь день слился в одну сплошную полосу без передышки.
Рекомендации Гольдмана наконец заработали в полную силу, и к полудню очередь вытянулась из приёмной на улицу. До самого вечера мы втроём, а в горячие минуты и вчетвером, разгребали этот поток.