Страница 32 из 42
Соседские старушки с потрёпанными переносками, шли вперемешку с лощёными хозяевами эфирных редкостей, плативших по пятикратному тарифу. Денисов брал на себя простое, я тащил тяжёлое, Ксюша считала, записывала и выдавала сдачу, и сейф под стойкой к вечеру заметно потяжелел, подбираясь к заветным двум миллионам.
Где-то в середине этой карусели мне принесли старого фокстерьера с гнилым зубом. Я выдрал зуб под лёгким наркозом, и пёс, отходя от дурмана, благодарно лизнул мне запястье шершавым языком.
«…не болит больше… спать хочется… спасибо, рука…»
Принесли пятнистого кота, проглотившего ёлочную мишуру ещё в январе и вспомнившего о ней только теперь, в самый неподходящий час. Хозяин, дёрганый молодой человек, божился, что кот «просто чем-то подавился», а на снимке у животного в кишках поблёскивала целая новогодняя гирлянда из дождика.
«…колет… внутри колет… вытащи это, человек…»
Кота я разгрузил, мишуру извлёк, добытую гирлянду торжественно предъявил обомлевшему хозяину и взял за внеплановое чудо по полному тарифу, без скидок на праздничную тематику. Следом прошли хорёк с вывихом и облезлая от тоски канарейка, которой не хватало пары. К закату мы все держались на ногах на одном упрямстве. Когда за последним клиентом закрылась дверь и Ксюша устало перевернула табличку на «закрыто», Саня просто сполз спиной по стене на корточки.
— Всё, не могу, ноги отнялись, — простонал он. — Это не клиника, это конвейер какой-то.
Денисов опустился на стул, стянул шапочку и кивнул в сторону стационара, откуда долетало сытое посапывание Паскаля.
— Михаил Алексеевич, а с хамелеоном-то нашим что делать будем? Не держать же его в клетке до скончания века.
— Жалко его, — тихо сказала Ксюша, присаживаясь рядом и подбирая под себя ноги. — История у него страшная. Ничего не помнит, ни мамы, ни дома, и имя чужое нацепили. Он же не виноват, что таким на свет появился.
— Он не появлялся на свет, — сказал я. — Его собрали. Он такой же, как наш Феликс. Сделанный.
В приёмной стало тихо. Денисов медленно выпрямился на стуле, и в глазах у него зажёгся тот же дотошный огонёк, что и утром у клетки, только теперь без капли восторга.
— Михаил Алексеевич, — проговорил он осторожно, выстраивая мысль и веря в неё всё крепче с каждым словом, — но ведь если это уже второй лабораторный зверь, и оба с подшитой памятью, оба разумные… значит, та фабрика, которая их штампует, не за горами где-то. Она рядом. В нашем городе, может, в паре кварталов отсюда.
— Похоже на то, — сказал я.
Саня вскинулся, и усталость с него будто сдуло ветром.
— О, так я завтра по району пройдусь! — загорелся он. — У меня тут знакомой братвы пол-окраины, дворники, таксисты. Порасспрашиваю по-тихому. Вдруг кто видел странные фургоны без окон или машину какую подозрительную возле пустых складов. Я аккуратненько, комар носа не подточит!
— Не вздумай, — отрезал я. — Заруби на носу, никаких самодеятельных вылазок. Горай тоже отправился рыскать по-тихому и аккуратненько. И где он теперь, твой Горай?
Слова мои упали в тишину. Ксюша ахнула и прижала ладонь ко рту.
— И верно… а где же Артур? — она растерянно обвела нас взглядом. — Он же давным-давно пропал! Ни звонка, ни сообщения, телефон намертво молчит. Я и не спохватилась за всей этой кутерьмой…
Я тоже не спохватился. И это было хуже всего остального. За проверками ГосВетНадзора, за стримом операции, за сделкой с Гольдманом, за ночным дымом и говорящей ящерицей я начисто забыл про живого парня, которого сам же послал считать охрану и зверей на подпольной арене Синдиката. Про единственного человека на всём свете, который знал, кто я такой на самом деле, и не шарахнулся.
— Трубку он не берёт, — сказал я вслух негромко, чтобы не пугать ребят прежде времени. — Появится. Артур не из тех, кто пропадает по дурости.
Сам я в это верил уже через силу.
— Так, всё, по домам, — я хлопнул в ладоши, разгоняя осевшую на плечи тяжесть. — Завтрашний день полегче не будет. Денисов, ты у нас, к слову, завтра выходной.
— Да, — Денисов как-то слишком поспешно поднялся и отвёл глаза в сторону. — Помните, я заранее отпрашивался. У меня… личное. С самого утра.
Обычно его было не унять, стоило речи зайти о его собственных делах, он мог про новую монографию рассказывать четверть часа без передышки. А тут вдруг замкнулся, поджал губы и принялся с преувеличенным усердием складывать халат по сгибам. Я подметил эту заминку, отложил в памяти, но допытываться не стал. У всякого есть угол, в который чужим хода нет.
— Помню. Отдыхай, заработал.
— Э, постойте-ка! — встрепенулся Саня. — А с какой это радости Денисов гуляет, а мы с Ксюхой опять без выходных будем горбатиться? Где справедливость-то?
— А с той радости, что нам с тобой дома делать нечего и мы трудоголики, Шестаков, — отчеканила Ксюша, и в её вымотанном голосе прорезалась прежняя стальная нотка администратора.
— Мих, ну отпусти тогда хоть меня завтра по району! — гнул своё Саня. — И воздухом подышу, и инфы насобираю. Двойная же выгода!
— Нет, — сказал я твёрдо. — Денисова не будет, поток меньше не станет, и ты нужен здесь, на подхвате. И не ной. Дотянем до двух миллионов, доделаем соседний зал, наймём второго администратора, тогда и будешь отдыхать как белый человек.
Саня тяжко вздохнул, но сдался. Спорить со мной про деньги и расширение было пустым делом, и он это давно усвоил.
Мы стали собираться. Я стянул халат, размял затёкшую за день шею.
— Шестаков, — спросил я, влезая в куртку, — нынче опять Ксюшу на стульях сторожить остаёшься?
— Не надо меня сторожить! — мгновенно вспыхнула Ксюша и заполыхала ушами до самых очков.
— Не, — Саня замотал головой и схватился за поясницу. — Вторую ночь на стуле мне не пережить, у меня спина и без того колом стоит. Домой пойду, отосплюсь по-человечьи. Пускай теперь хамелеон сам себя караулит, ему не привыкать к одиночеству.
Мы погасили свет, заперли клинику на оба замка и разбрелись в разные стороны под низким серым небом.
Я шагал домой и мои мысли упрямо сворачивали обратно к Артуру.
Чем дольше я их крутил, тем меньше они мне нравились. Парень молчит уже которые сутки. А я своими руками отправил его в самое логово, туда, где боями заправляет Синдикат, где людей, угодивших в долговую петлю, перемалывают в фарш и сбрасывают потом, как ветошь.