Страница 30 из 42
— Ксюша, миску ему подготовь в стационаре, — сказал я Ксюше, стоящей рядом. — Каши с витаминами, и не жалей.
Ксюша ушла в стационар и через пару минут вернулась. — Я перед свободной клеткой поставила миску полную еды, — доложила она.
— Спасибо, Ксюш. — Кивнул я ей и дальше обратился к Паскалю. — Слышал? Пойдем в стационар, к еде. Здесь не столовая.
Хамелеон недоверчиво посмотрел на нас, затем носом повёл в сторону стационара и немного поломавшись, голод всё же взял своё.
Паскаль поднырнул под край сачка и бросился в сторону открытой двери стационара. Затем, добежав, кинулся на еду с таким остервенением, будто голодал неделю, зачавкал, застонал от блаженства и на время забыл и про опыты, и про демонов в халатах. Феликс тут же проследовал за ним.
— Всё, граждане, цирк окончен, — я выпрямился и потёр поясницу, которая после ночной возни и беготни ныла на два голоса. — Приём начался, на улице толпа. Все по местам. Я тут сам закончу.
Ксюша и Денисов потянулись на свои места, оглядываясь на жующего шпиона, как на ожившего киношного монстра. Саня уже начал убирать весь бардак, сам, без команды, не забывая смотреть за нами. Я прошел в стационар и закрыл за собой дверь.
Я присел рядом с увлечённо хлюпающий кашей Паскаль и рядом Феликс, который устроился у моего локтя с непреклонным видом надзирающего органа и уходить явно не собирался.
Я подождал, пока зверь насытится и подобреет, сел напротив сетки на табурет.
— Теперь по-тихому, без публики, — сказал я. — Откуда ты говорить выучился? Хамелеоны человеческой речи отродясь не знают. И что тебе понадобилось в наших карточках?
Паскаль перестал жевать. Весёлости в нём сразу поубавилось. Он подобрал под себя лапы, обернул хвост вокруг тела и заговорил, уставившись в миску.
— А я не знаю, доктор. Я ничего про себя не знаю. Совсем ничего. Не помню ни мамы, ни как прыгать научился. Где родился, как звался по-настоящему, пусто, чёрный провал. Помню только коробку. Тёмную, тесную, без единой щёлочки. Воняло в ней резиной и спиртом, до того едко, что горло саднило. А в голове откуда-то слова, целый ворох слов, будто их мне внутрь зашили, пока я спал. Вот я их и повторяю. Своих-то у меня нету.
Я слушал, и картинка складывалась скверная. Подшитая память. Полное отсутствие инстинктов, тех самых, что у дикого зверя живут в крови с первого вздоха.
Человеческая речь, вложенная в чешуйчатую голову чужой расчётливой рукой. Такое я уже видел, причём каждый божий день, на верхней жёрдочке, в виде нахохленной совы, цитирующей классиков марксизма.
Передо мной сидела вторая искусственная химера. А раз их уже две, и обе с фабричным клеймом, значит, где-то неподалёку гудит мастерская, которая лепит разумных зверей под заказ, а отбраковку вышвыривает в ночь, как мусор.
И было ещё кое-что, отчего слова Паскаля царапнули глубже, чем я хотел бы признать. Чужие слова, вшитые в чужую голову. Сознание, которому достались память и речь, но не собственное тело.
Кто бы ни сидел в этой клетке, у нас с ним было больше общего, чем мне хотелось думать ночами. Я отогнал эту мысль, поскольку чем дольше держишь её рядом, тем хуже. Кто-то ведь заказал именно такого зверя, мелкого, тихого, умеющего сделаться невидимкой и копаться по ночам в чужих бумагах. Для шпионской работы.
За штучную живую игрушку с подшитым разумом выкладывают как за хорошую машину, платит эти деньги тот, кому позарез приспичило знать чужие тайны. От такой простой выкладки на душе у меня сделалось совсем мутно.
— А карточки? — повторил я мягче. — В открытую форточку я ещё поверю. Но в наши бумаги ты лез две ночи кряду, а едой от них не пахнет.
Паскаль заёрзал, уткнулся носом в дно миски и сделал вид, что выскребает несуществующие остатки.
— Так это… тоже еду высматривал. По запаху. Бумага, она… тоже бывает вкусная.
Врал он бездарно, не лучше Ксюши. Я мог бы дожать его прямо сейчас, припугнуть Феликсом и вытрясти правду по горячим следам. Но зверь только-только перестал трястись, а сломанное единожды доверие после уже не склеишь ничем.
Я по старой привычке потянулся к нему чутьём, мягко, как к любому новому пациенту, и упёрся ровно в то же, что и ночью, в идеальную пустоту. Паскаль сидел в полуметре, дышал, жевал, а для моего чутья его попросту не существовало.
Я скосил глаза на соседний вольер, где сопел во сне Пуховик, и для проверки потянулся к нему. Барсёнок, не просыпаясь, отозвался тёплой сонной волной.
«…тепло… человек хороший рядом… плед… спать…»
Живой зверь читался, как открытая книга. Сделанный молчал, как заколоченный дом. Ещё одно подтверждение, которое мне, по совести, уже и не требовалось.
— Ладно, — я поднялся с табурета. — С твоей бумагой разберёмся как-нибудь потом.
Взгляд мой сам собой ушёл в дальний угол стационара, к ширме, за которой в кустарном кварцевом куполе спал тот, о ком не знала во всём городе ни одна посторонняя душа.
Теперь в одной комнате с ним поселился говорящий зверь мутного происхождения, и от этого соседства у меня заныло под лопаткой. Клетку придётся переставить от того угла подальше, к самой двери. И ширму проверить. Сегодня же, не откладывая.
Додумать я не успел. Дверь стационара распахнулась от пинка, и внутрь ворвался растрёпанный Саня с пунцовым лицом.
— Миха, там полный швах! — выпалил он. — Иди скорей, орут как резаные! Тётка какая-то разоряется, на всю улицу слыхать, очередь уже оборачивается!
Из приёмной и впрямь рвался визгливый женский голос, перекрывавший общий гул.
— Так, Паскаль, — я обернулся к нему. — Доедать будешь в клетке. Полезай давай.
Зверь, разомлевший было над пустой миской, подскочил, и шкура его мигом пошла тревожными серыми пятнами.
— В клетку⁈ — он попятился назад. — Не пойду! Я в коробке насиделся на три жизни вперёд, там темно и страшно! Не запирайте, доктор, я смирный буду, тихий!
— На капризы у меня сейчас времени нет, — я аккуратно подхватил его за шкирку. — Выбор простой. Либо сам, по-доброму, идёшь в клетку, а я позже даю тебе две миски. Либо передаю тебя тут на ночь под личный надзор товарища Феликса.
Феликс, уже на своей жёрдочке очень выразительно щёлкнул клювом и разминаясь переступил с лапы на лапу.
Паскаль перевёл взгляд на сову, сглотнул, и весь его бунт сдулся за одно мгновение.
— Лучше уж решётка, — пробормотал он убито и сам, понуро волоча хвост, заполз в распахнутую клетку, прихватив с собой пустую миску, как единственное нажитое имущество.