Обитель

Я даже не уверена, как описать, насколько это сильный момент. Как будто теплый, насыщенный, проникновенный голос Мака, когда он поет песню, наполненную верой и историей, каким-то образом воплощает мир таким, какой он есть сейчас. После Падения. Разбитость. Утрата. Нестабильность. И слабая ниточка надежды, которая все еще удерживает нас вместе.

Для меня это слишком. Когда в последнем куплете он доходит до образа светлого, сияющего будущего, я начинаю задыхаться.

Мгновение или два я пытаюсь проглотить это, но не могу. Я

не могу.

Я вскакиваю на ноги и спешу прочь из круга света от костра. Когда я оказываюсь достаточно далеко, я, наконец, разражаюсь слезами, но они душат меня. Абсолютно душат.

Я снова задыхаюсь. Падаю на колени. Рыдаю в болезненных спазмах, пока меня снова не начинает рвать.

Где-то в ходе этого я смутно осознаю, что кто-то еще подходит ко мне сзади. Опускается на колени рядом со мной. Убирает выбившиеся пряди волос назад, чтобы они не запачкались рвотой.

Это Джимми. Я не вижу ничего, кроме земли перед собой, но знаю, что это он. Когда меня наконец перестает тошнить, я разражаюсь беспомощными слезами.

Он оттаскивает меня от того места, где меня вырвало, и притягивает к себе на колени. Он держит меня, пока я кашляю, отплевываюсь и плачу прямо ему на рубашку.

Долгое время он ничего не говорит. До тех пор, пока я, наконец, не успокаиваюсь и не обмякаю в его объятиях.

Мне нужно сесть, но я не уверена, что смогу.

Я так невероятно слаба.

И опустошена.

— Ты все еще больна? — спрашивает Джимми хрипло, как будто его голосовые связки отвыкли работать. — Я думал, тебе становится лучше.

— Я не больна, — я снова начинаю дрожать. Прячу лицо.

Как долго я еще смогу скрывать, что на самом деле со мной не так?

— Тебя вырвало, — бормочет он обеспокоенно и почти растерянно. — Это было просто от того, что ты расстроилась?

Я не могу унять дрожь. Я не могу оторвать лица от его футболки. Мягкая ткань и крепкая грудь под ней кажутся такими знакомыми на ощупь и пахнут так хорошо.

Через минуту Джимми мягко отстраняет меня. Обхватывает мою голову обеими руками и смотрит на меня сверху вниз. Еще не совсем стемнело, но уже сумерки. Но я знаю, что он все еще видит меня.

— Хлоя, скажи мне, что происходит? Я знаю, что мы поссорились, но должно быть что-то еще. Ты болеешь уже больше недели. И ты выглядишь такой уставшей, и продолжаешь плакать и расстраиваться, чего раньше никогда не случалось… и… — он резко втягивает воздух и замолкает.

Я моргаю, глядя на него снизу вверх, и вижу, как на его лице сменяют друг друга эмоции. Тревога. Разочарование. Осознание. Надежда. Волнение. Путаница. Ошеломляющая боль.

— Ты…? Хлоя, ты…?

Я опускаю глаза и киваю. Я уже никак не смогу хранить это в секрете.

— Что… Почему ты мне не сказала? — теперь Джимми охрип еще сильнее. В его голосе звучит боль.

— Я не знала… Я не была уверена, как именно… Я была напугана, — я прикусываю губу, жалея, что у меня нет ответа получше.

— Почему ты…? — он обрывает свой собственный вопрос. Я чувствую его отстранение еще до того, как вижу это по его позе и выражению лица. — О. Я понял. Рождение ребенка не входило в нашу сделку, так что ты подумала… Что? Что я выгоню тебя и ребенка?

Это абсолютная правда, но в его устах это звучит так ужасно. Джимми отпускает меня, и я крепко прижимаю руки к груди, пытаясь унять дрожь.

— А что я должна была подумать? Ты всегда вытаскиваешь перед тем как кончить. Ты ни словом не обмолвился о наших совместных детях. Ты никогда не говорил ничего такого, что заставило бы меня подумать, что ты этого хочешь. Ты никогда по-настоящему не открываешься мне, даже когда я тебя о чем-то спрашиваю. Что я должна была подумать? Почему ты ведешь себя так, будто я предала тебя? Все это время я просто пыталась следовать условиям нашей сделки.

Он долго смотрит на меня, прерывисто дыша. Наконец он склоняет голову набок, закрывает глаза и бормочет:

— Ты права. Ты следовала нашей договоренности. Ты не предавала меня. Ты не сделала ничего плохого.

— Но тебе больно! Я причинила тебе боль!

— Мне не больно. Я… — он издает почти горький смешок. — Во всем, что я сейчас чувствую, виноват только я сам. Это не твоя вина. Ты не сделала ничего плохого, — он поднимается на ноги, а затем наклоняется, чтобы помочь встать и мне.

Я все еще дрожу, но мне удается держать себя в руках.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно, Джимми. Я хочу, чтобы ты был счастлив.

— Я знаю, что ты этого хочешь. Со мной все будет в порядке. Я обещаю.

— Ты уверен?

— Да, — он протягивает руку, чтобы погладить меня по щеке, всего на несколько секунд, затем опускает ее.

— А как насчет…? — я поглаживаю свой живот.

— Тебе не стоит беспокоиться об этом. Если ребенок выживет, значит, у нас будет ребенок. Мы будем хорошими родителями. Ты так не думаешь?

Я киваю, и напряжение, наконец, спадает.

— Думаю, да.

— Ладно. Хорошо. У нас все будет хорошо. Я просто должен… Я должен взять себя в руки… — он прочищает горло и сильно качает головой. — У нас все будет хорошо.

Мне не кажется, что все хорошо. Что-то до сих пор не так. Но сейчас лучше, чем было раньше. По крайней мере, я не боюсь потерять все, что для меня что-то значит.

— Хорошо.

Джимми вздыхает и смотрит на меня сверху вниз.

— Пойдем домой. Ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь.

— Мне не так уж плохо.

— Ну, ты явно неважно себя чувствуешь, так что давай все равно пойдем домой.

— Хорошо, — меня все еще переполняет беспокойство, и мне нужно что-то сделать, чтобы немного унять его, иначе я никогда не доберусь до дома. И вот, набравшись смелости, я тянусь к руке Джимми и крепко сжимаю ее.

Он не отнимает свою ладонь, так что я могу продолжать держать его за руку, пока мы прощаемся с остальными, а затем покидаем ферму и направляемся домой.

Глава 16

Мы все еще держимся за руки, когда ряд маленьких ферм и домов остается позади, но мы еще не добрались до леса.

Никто из нас почти ничего не говорит, но тишина уже не кажется такой мрачной и безысходной, как раньше.

Возможно, дела обстоят не очень хорошо, но и не ужасно. Ничего не развалится, и, возможно, постепенно мы сможем это исправить. Вернуться к тому, что было раньше.

Или, может быть, к чему-то еще лучшему.