Обитель

— Ну, если ты думаешь, что сможешь управиться быстро.

— Быстро? Ты хочешь, чтобы я управился

быстро?

— в его тоне слышится теплая усмешка.

— Мы же не хотим опоздать на ужин.

Все еще обнаженный, он делает несколько шагов ко мне и подхватывает на руки.

— Мы не опоздаем.

Джимми относит меня в постель и начинает целовать и ласкать все мое тело, уделяя много внимания моей груди, потому что знает, что это заводит меня лучше всего.

Я надеялась, что он заставит меня кончить рукой, как это часто делает, но в конце концов Джимми зарывается носом у меня между ног, закидывает мои ноги себе на плечи, чтобы по-настоящему заняться моей киской.

Я не останавливаю его. Я не сопротивляюсь, хотя мое сердце бешено колотится не только от волнения, но и от страха. Он использует свои губы, язык и даже бороду, чтобы снова и снова подводить меня к краю, но никогда не доводит до конца.

Я извиваюсь, хнычу и фыркаю от удовольствия и досады. Я продолжаю сопротивляться его хватке на моих бедрах, но он не отпускает меня. Наконец, спустя как будто целую вечность, Джимми сосредотачивается на моем клиторе, сильно и быстро ударяя по нему языком, а затем, в конце концов, смыкает губы, чтобы пососать.

Я кончаю сильно, беспомощно и бесконтрольно. Я всхлипываю от приливных волн удовольствия и извиваюсь, когда спазмы захлестывают меня. Он продолжает сосать, поддерживая разрядку, пока мой голос не становится хриплым от криков.

Тогда Джимми, наконец, поднимает голову и осторожно опускает меня обратно на кровать. Я лежу, позорно распростертая, обнаженная, раскрасневшаяся до груди и совершенно измученная. Не в силах вздохнуть полной грудью.

Он гладит мой вздрагивающий живот.

— Ну вот. Ты должна почувствовать себе лучше. Тебе действительно это было нужно, не так ли? Ты всегда пытаешься удержать слишком многое, не отпуская контроля, — он проводит рукой по моей щеке. — Ты действительно молодец, девчушка.

Я разражаюсь рыданиями.

Громкими, беспомощными слезами. Прямо здесь. Обнаженная на кровати после одного из самых мощных сексуальных моментов в моей жизни.

Я ничего не могу с собой поделать. Я действительно не могу. Все, с чем я боролась — и что сдерживала — всю прошлую неделю, выплескивается наружу вместе с моими рыданиями.

Джимми в шоке. Я знаю, что он в шоке, даже несмотря на мою эмоциональную бурю. Он подвигается на кровати и притягивает меня к себе, чтобы я могла выплакаться у него на груди. Он крепко обнимает меня, гладит по спине и бормочет, что он рядом. Что все будет хорошо.

Я не уверена, что все будет хорошо. У меня нет абсолютно никакой уверенности в этом, несмотря на его столь необходимые слова.

Потому что сегодня ничего не изменилось, за исключением того, что я обманула Джимми, заставив его думать, будто я вернулась к норме.

И, возможно, уже никогда ничего не будет нормально.

К тому же, очень скоро мне придется объяснять ему причину этих слез. Я понятия не имею, что можно сказать.

***

Примерно через десять минут я наконец перестаю плакать.

Джимми пока не требовал объяснений. Он обнимал меня, утешал и ждал, пока я успокоюсь. Но теперь он начинает слегка ерзать, двигая бедрами и руками.

Он собирается спросить. Он собирается притянуть меня к себе, чтобы заглянуть мне в лицо. Он не примет отказа.

А у меня все еще нет подходящего ответа, который не разрушил бы все, что у нас есть.

Решив, что лучший вариант — это упреждающий уход, я высвобождаюсь из его объятий и подхожу к краю кровати.

— Прости за нервный срыв, — я стараюсь говорить как можно более непринужденным тоном. — Я не знаю, что случилось.

— Эй! — Джимми хватает меня, не давая встать с кровати. — Куда ты идешь?

— Я просто хотела умыться, привести себя в порядок и сходить в туалет.

— Ты после этого не собираешься рассказать мне, что, черт возьми, происходит? — в его голосе слышится настороженность и легкая обида. Он хмурится, сведя брови.

— Ничего не происходит. Это был случайный срыв. Своего рода эмоциональная разрядка после всех этих оргазмов. Возможно, это просто гормоны или что-то в этом роде. Это ничего не значило, — я широко раскрываю глаза и смотрю прямо на него. Он должен поверить мне прямо сейчас.

Он не верит.

Он хмурится еще сильнее.

— Ты прямо сейчас сидишь здесь и лжешь мне?

— Я не…

— Да, ты лжешь, — его тело напряглось, а выражение лица едва заметно ожесточилось. — Даже после того, что мы только что… Ты все еще лжешь.

— Джимми…

— Я думал, что все наладилось. Ты вела себя так, будто у нас снова все хорошо, — он настойчиво проводит пальцами по голове. — Но ты просто притворялась. Весь день ты только притворялась.

Его дыхание становится более шумным. Более прерывистым. Он сосредоточен на точке в воздухе за моим плечом.

— Джимми, пожалуйста, все не так. Не преподноси все в таком плохом свете. Я просто пыталась сделать так… чтобы…

— Чтобы что? — он резко встречает мой взгляд. Свирепо. — Чтобы одурачить меня? Заставить меня думать, что все в порядке, когда это не так?

— Нет! Все хорошо, — я так расстроена его гневом и болью, которую чувствую за ним, что снова готова расплакаться. — Все правда хорошо. Я просто слишком эмоциональна или что-то в этом роде. Пожалуйста, не злись.

— А как, черт возьми, я должен реагировать? Я продолжал верить тебе, пока ты водила меня за нос, как марионетку.

— Нет! — слово вырывается само собой. — Нет, Джимми, ничего подобного. Я не пытаюсь тебя использовать. Я бы никогда этого не сделала. Я просто пытаюсь сделать тебя… сделать тебя… — по какой-то причине последнее слово не произносится. Возможно, я могу предсказать его реакцию на это.

Он все равно знает.

— Сделать меня счастливым? Вот что ты пытаешься? Притворяться, чтобы я был счастлив, хотя ясно как день, что ты сама несчастна?

— Я…

— Перестань мне врать! — он не кричит, но голос у него громкий и грубый. Авторитетный.

Этот звук, как всегда, заставляет меня замолчать. Я все еще совершенно голая, и мне это не нравится, поэтому я сползаю с кровати, хватаю одну из больших футболок Джимми и натягиваю ее.

Беспомощно дрожа, я стою рядом с кроватью, прижимая руки к груди.

— Пожалуйста, не злись.

Он изучает мое лицо и тело взглядом, отчаянно пытаясь понять, о чем я думаю. Должно быть, он что-то увидел, потому что выражение его лица — да и вся его манера держаться — застывает. Он спрашивает хриплым шепотом: