Страница 85 из 102
Глава 34
Ноэль
— Я должен кое-что тебе сказать.
Она слегка подпрыгивает от звука моего голоса позади нее в гардеробной. Она кружится, и мое сердце на секунду замирает, когда я смотрю, как ее губы изгибаются, а щеки розовеют.
Боже, она прекрасна. Сплошные ноги и светлые волосы, в потрясающем струящемся черном, на тонких бретельках и без рукавов вечернем платье, которое опускается чуть выше колен. Туфли в тон делают эти ноги еще более привлекательными.
— Ноэль?
Я моргаю, понимая, что засмотрелся на нее.
— Что ты хотел мне сказать?
— Что ты выглядишь абсолютно сногсшибательно в этом платье.
Она краснеет, закусывая губу.
— И что я более чем слегка раздражен тем, что это для Джейкоба.
Элла закатывает глаза.
— Это не
для
Джейкоба. Это для ужина, с мужчиной, который, как достоверно известно, не заинтересован в этом платье на мне так, как ты. Плюс...
Она кокетливо усмехается, подходя, чтобы прижаться ко мне. Она поднимает рот, чтобы нежно поцеловать меня, прежде чем ее губы скользят по моей челюсти к уху.
— Плюс, ты тот, кому предстоит его
снять
, позже.
Я рычу, мои руки скользят к ее бедрам и собственнически сжимают.
— Мне правда нужно бежать, — хихикает она. — А у тебя еще встреча с Оливером.
Я хмурюсь, когда она поворачивается, чтобы вернуться к зеркалу.
У меня
действительно
еще встреча с Принцом. Раньше я намеревался использовать ее, чтобы загнать его в ловушку — позволить ему войти в мою ловушку, прежде чем я дам ему понять, что именно я знаю. Перелеты, психдиагноз. Всё.
А затем я улыбнусь и буду смотреть, как он пытается умолять о пощаде, прежде чем я отправлю его в тюрьму.
Моя бровь хмурится.
После прошлой ночи этот план, очевидно, полетел к черту. Прямо сейчас человек, который
действительно
несет ответственность за ужасные преступления, преследовавшие и Эллу, и меня годами — одно из которых отняло у нее молодые годы и едва не убило ее, — за решеткой. Льюис и Лиам наблюдали за передачей Джона Карзони в руки полиции, где его сейчас тщательно допрашивают.
Изначально я планировал ничего не рассказывать Элле об этом, чтобы она не откатилась обратно в темные места своих воспоминаний. Но теперь, когда все закончилось, я изменил свои планы и в отношении этого.
Она заслуживает знать. Ей нужно знать, чтобы она наконец смогла вздохнуть с облегчением, зная, что все кончено. Я не собираюсь портить ей ужин, вываливая все на нее сейчас. Но после. Сегодня ночью, когда она вернется домой, я скажу ей, что всё кончено.
Что касается меня и Оливера? Мы всё равно встретимся. Потому что, как бы мне ни хотелось смотреть, как он страдает, он прав.
Мы
были
друзьями, когда-то. Возможно, простой разговор хотя бы позволит нам преодолеть эту токсичность, которая продолжает причинять боль тем, кто нас окружает.
Элла смотрит на меня через зеркало, перед которым стоит.
— Колье-чокер или подвеска?
Она держит два ожерелья, ее бровь хмурится, взгляд мечется между ними. Улыбка изгибает уголки моих губ.
Долгое время оно было у меня просто потому что... честно, я даже не знаю почему. Потому что они отдали мне его в больнице, когда я пришел повидать ее той ночью — когда я сказал ей, что ее мать мертва. И после этого, когда ее боль превратилась в ярость и когда я понял, что именно этим я могу быть для нее, возвращать его ей казалось жестокостью. Напоминанием о том, что было потеряно в ту ночь, когда оно выжглось на ее коже.
Забавно, что оно было у меня с собой в тот день, когда я смотрел, как она выхватывает контракт из рук Кларенса на ступенях поместья Хемлок и разрывает его надвое. Я намеревался отдать его ей в тот день, но затем она исчезла из виду.
Больше не кажется жестокостью отдавать его ей.
Это похоже на катарсис. Оно не обязательно должно быть талисманом боли, страданий и ненависти. Оно может быть тем, что напоминает ей, что жизнь может быть хорошей. Что ей позволено быть счастливой.
И эгоистично, оно может быть напоминанием о нас — о слове, разорванном надвое и отмеченном на обоих наших телах.
— Оставайся вот так.
Вернувшись в спальню, я открываю тайное отделение в ящике своей прикроватной тумбочки. Я достаю бархатную коробочку черного цвета, в которой оно пролежало семь лет, и приношу обратно в гардеробную.
— А как насчет
этого
.
Я останавливаюсь прямо позади нее, моя рука скользит вокруг нее к передней части, держа коробочку.
Элла любопытно хмурится, ухмыляясь, когда берет ее у меня. Ее взгляд возвращается к моему в отражении перед нами.
— К чему ты мне это купил?
— Я не покупал.
Она хмурится, медленно открывая ее.
— Купил твой отец.
Ее дыхание перехватывает, когда ее глаза опускаются на серебряное слово и маленькую шарм-туфельку на цепочке, лежащие в коробочке в ее руках.
Она замирает. Я тоже замираю, ожидая, не нарушил ли я границы, отдавая его ей.
—
Мое ожерелье
.
Ее руки дрожат. На полсекунды мне кажется, что она уронит его. Или, блядь,
швырнет
его. Вместо этого я смотрю, как она поднимает другую руку, окуная пальцы в коробочку, чтобы поднять цепочку.
Ее глаза поднимаются к моим в зеркале, ее голова медленно качается из стороны в сторону.
— Я... я думала, оно потеряно.
Я качаю головой.
— Я хранил его для тебя. Я собирался отдать тебе его годы назад... — Я хмурюсь. — Я
должен был
отдать его тебе годы назад.
Я делаю вдох.
— Я боялся, что оно принесет тебе боль, — бормочу я. — По правде говоря, я до сих пор боюсь, что...
— Видеть его снова не причиняет боли, Ноэль, — шепчет она сдавленным, мягким голосом. — Это делает меня такой счастливой, что я даже не могу тебе передать.
Она резко поворачивается, ее глаза встречаются с моими, когда она встает на цыпочки, чтобы поцеловать меня. Я стону, притягивая ее к себе, когда она держит меня за щеку, прижимаясь своими губами к моим.
Она ухмыляется, когда отстраняется.
— Не поможешь...?
— С удовольствием.
Она поворачивается обратно к зеркалу, а я достаю ожерелье из коробочки и прикладываю его к ее груди. Я застегиваю цепочку сзади и затем отступаю, позволяя своим глазам скользнуть по ней, когда она кружится передо мной.
—
Сногсшибательно
, — тихо рычу я.
Раздается стук в дверь спальни. Кевин с его неподражаемым чувством времени.