Страница 68 из 77
Я не глядя взял веревочное кольцо правой рукой, дед неожиданно резко дернул свой конец веревки на себя, я повалился лицом на доски телеги, а дальше дед учудил что-то непонятное — он в один миг оказался на мне сверху, молниеносно обвязал мне запястья рук веревкой, еще и петлю на шею захлестнул.
— Дед! Дед⁈ Что за дела? — заорал я.
— Сейчас мы поглядим какой-то взрослый! — злобно прошипел дед, задирая мне рубашку на голову и заголяя спину.
— Дед, да уймись ты, — закричал я, — говорю же тебе — все было по обоюдному согласию, женщина осталась довольна, и она не залетит, там все под контролем. Дед⁈
— Ты гляди какой стал, взрослый-деловой, — ворчал дед, стягивая с меня штаны вместе с трусами, — отрастил себе балабаху, думает, что может её совать куда ни попадя.
— Дед ты чего задумал? — с опаской спросил я, зная педагогические приему своего сурового деда. — Дед не надо, по-хорошему тебя прошу не надо.
Хрясь!!! Плетка тонко взвизгнула, рассекая воздух и моя спина полыхнула огнем.
— Дед! Дед, ты чё сдурел⁈ — закричал я от боли.
Хрясь!!! Огненный росчерк яркой вспышки расписал мне задницу вдоль.
— Дед, твою за ногу, ты чё творишь чёрт старый…
Хрясь!!! Спину будто бы кипятком окатили, аж слёзы из глаз брызнули.
— Бля-яяя! Больно! Прекрати пень старый!
Хрясь!!! Вновь удар пришелся по заднице и от боли яйца в камень сжались.
— Еваный в рот, дед, я же бля вырвусь, я же тебя пополам сломаю!
Хрясь!!! Левая лопатка взвыла от боли, меня аж передернуло всего. Дед ударил намного сильнее чем прежде, видать ему не понравились мои угрозы.
— У-ууу!!! Больно-ооо!!! — выл я и дергался всем телом, чтобы разорвать путы, но веревка лишь сильнее вгрызлась в запястья и шею. Того и гляди сейчас сам себя удушу.
Хрясь!!! Хрясь!!! Хрясь!!! — удары сыпались один за другим, плетка свистела не переставая, расписывая мою спину и задницу огненными росчерками боли.
— Всё! Всё! Дед харэ, прости меня, я понял свою вину, прости, — заблажил я, — всё хватит, до меня дошло, я больше так не буду.
Хрясь!!! Плетка стеганула по пояснице, но уже не так больно, как прежде. То ли я чувствительность потерял, то ли дед умаялся меня стегать и уже не вкладывал в замах столько сил как прежде.
— Дед, ну что тебе надо⁈ Прекрати!!! — орал я.
— Ты думаешь мне это нравится? — тяжело дыша прошипел мне на ухо дед. — А как тебя по-другому учить балбеса тупорылого? Для твоего же блага стараюсь, сейчас дурь из тебя вышибу, потом глядишь мне еще спасибо скажешь.
— Дед, ну сперва бы хоть объяснил толком в чем моя вина! — взвился я. — Чё сразу нагайкой стегать. Я бы и на словах понял!
— Серьёзно⁈ — ухмыльнулся дед. — То есть ты хочешь сказать, что малолетка вроде тебя дорвавшись до женской ласки и отведав её полной мерой, смог бы угомониться, только выслушав лекцию о нравственности?
— Да! — злобно выплюнул я, понимая, что дед прав, а я сейчас просто артачусь из вредности.
Хрясь!!! — плётка вновь взвивалась в воздухе, звонко рассекла его, и острая вспышка боли перечеркнула мне спину от лопатки до задницы.
— Врешь стервец, ни хрена ты не понял! — зарычал дед. — Но ничего я вышибу из тебя всякую дурь!
— Стой! Дед давай нормально поговорим, хватит меня уже просто так плеткой полосовать.
— Ну, давай поговорим, — кивнул дед, — отвечай с кем кувыркался?
— Дед, прости, но не скажу, обещал молчать.
— Не скажешь?
— Нет!
— Точно?
— Да!
Хрясь!!! Хрясь!!! Хрясь!!! Плетка хлестала мне спину, но я лишь сильнее стискивал зубы и злобно шипел сквозь них от боли.
— Неужто такая сильная любовь, что готов муки за неё терпеть? — переведя дух, спросил дед.
— Нет, никакой любви, — отозвался я, — покувыркались в своё удовольствие и разошлись, но её имя я все-равно не скажу, потому что дал слово. Бей сколько хочешь, всё равно не назову.
— Дурак, как есть дурак, — прошипел дед, — весь в своего биологического папашку, чтоб его черти в Аду сожрали.
Вместо очередного удара плеткой дед распутал узлы на моей шее и запястьях.
— Так сиди, — рявкнул дед на меня, видя, что пытаюсь натянуть на себя рубашку, — спина вся в крови, извазюкаешь чужую рубаху, замаешься потом отстирывать.
— Дед обязательно было пороть как сидорову козу? — насупился я.
— Обязательно. Ты еще малек совсем, ни хрена в бабах не понимаешь, а с ними все не так просто. Вот ты подумал наверное, что ухватил удачу за хвост — отбарабанил молодуху к её и своему полному удовольствию, правильно?
— Ну, допустим, — скривился из-за саднящей боли в спине, — что плохого в получении удовольствия тем более обоюдного?
— Мал ты еще, — опять принялся за своё дед, — с бабами не все так просто. Это сейчас ей достаточно чтобы ты её прошарашил хорошенько, а завтра ей этого будет мало, она захочет большего — замуж, ребятёнка от тебя или денег на откуп. Мало ли чего ей в голову взбредет. Бабы они по природе своей коварны, причем все, с той лишь разницей у кого из них норов круче и коварства больше. А я за тебя ответ держу перед твоими родителями. Как мне потом твоей мамке в глаза глядеть, когда к ней на порог припрется деваха с пузом или ты начнешь из дома вещи на продажу выносить, чтобы заткнуть жадный рот своей пассии?
— Да почему должно быть именно так, как ты сказал⁈ — разозлился я.
— Потому что нормальная женщина или девушка никогда не свяжется с подростком твоих лет, — категоричным тоном заявил дед. — Ладно бы еще девчонка твоего возраста, это нормально, но не баба старше тебя. Если еще раз увижу у тебя на спине следы от женских когтей или засосы — прибью! — дед погрозил мне зажатой в кулаке плеткой. — Уяснил⁈
— Да, — ответил я, понурив голову.
— Точно?
— Точно! — глядя прямо в глаза деду соврал я.
Понятное дело, что я не собирался прекращать свои шуры-муры с тетей Любой только из-за того, что моему деду это не нравилось. Вот еще! Нет, деда понять можно, все-таки в четырнадцать лет мозгов и здравого мышления у подростка в отношении женского пола в принципе быть не может. Какой тут разум, когда кровь бурлит от гормонов полового созревания. Просто теперь надо быть осторожней вдвойне.
Дед — гадина, исполосовал мне всю спину, она огнем горит, ни вздохнуть, ни перднуть, малейшее движение вызывает вспышку боли. Как я в школу ходить буду и работать после неё?
Дальше до самого дома ехали молча, я всячески строил из себя оскорбленную личность: злобно пыхтел и нарочито громко стонал каждый раз, когда колесо телеги попадало в ямку или прыгало на ухабе.