Страница 59 из 77
— Я⁈ — искренне удивился я. — Почему?
— Ты на первое сентября дарил ей цветы?
— Цветы⁈ — переспросил я, вспоминая события первого сентября.
Драка со Спицей, оторванный рукав рубахи, нагоняй от Волчицы, разговор с бабой Дусей, торжественная линейка перед школой, красотка Лариса Ивановна, классный час, визит к Демченко…
Какой к черту букет цветов⁈
Стоп! Точно был букет цветов! Я же у какого-то пацана из младших классов отжал букет простеньких «дубков», а потом сунул его Пеньковой, потому что классухи было стремно дарить такой «никакущий» букет, а Светлова от него брезгливо отказалась, вот я и всучил его Лизке.
— Вспомнил, — признался я, — был букет, но я его просто так вручил, без всяких задних мыслей, выкидывать было жалко, а тут Лиза подвернулась, вот я и отдал ей.
— Сволочь, — беззлобно прошептала Любаня, — все вы мужики сволочи, а мы бабы — наивные дуры, которые вам верим и придумываем того, чего нет на самом деле.
Про себя я решил, что буду тетю Любу называть — Любаня.
— Неужели она из-за одного букета решила, что у меня к ней чувства?
— Нет, ей её подруга — Наташка Светлова сказала, что ты ей сказал, что у тебя теперь чувства к другой, а не к ней, ну, а потом ты Лизке букет вручаешь, вот девчонки и сложили дважды два решив что ты любишь мою дочь, ну а вечером, когда тебя избили и Лиза тебя нашла ты с её слов очень сильно за её безопасность переживал.
— Обалдеть, — удивленно протянул я, — вот ведь стечения обстоятельств.
— Значит у тебя к Лизе никаких чувств нет?
— Нет! — твердо ответил я. — У меня только к тебе чувства, — прошептал я и нежно укусил Любаню за ушко.
— Всё, хватит! — несильно толкнула меня локтем в бок женщина. — Угомонись и так получил своё сверх всякой меры.
— Тебе что не понравилось?
— Понравилось, — прошептала Любаня, — еще как понравилось, но больше этого не будет. Понял? Это всё было ошибкой.
— Почему?
— Вовочка — тебе четырнадцать лет, ты одноклассник моей дочери и я общаюсь с твоей мамой. Дальше перечислять почему у нас ничего больше не может?
— Не надо, — ответил я, — давай тогда еще разок на прощание, — я с наглым видом облапал шикарную грудь Любани зажав её сосок между пальцами.
— Ах! — тяжело выдохнула женщина. — Нет! Уймись охальник, — второй удар локтем в бок вышел намного сильнее первого, — скоро Лиза придет, а мне еще постель надо перестелить, опять же тебе рубаху в порядок привести, а то она изорвана вся.
— Ух ты ж! — я только сейчас заметил свою рубашку, валявшуюся на полу в виде двух неравных половинок. — Мне бы еще как-то царапины на спине закрасить.
У меня вся спина и задница были в кровавых следах от женских ногтей. Странно, вроде у Любане ногти коротко отстрижены, а царапины на спине остались будь здоров — будто бы в клетку к тигрице угодил.
— Будут спрашивать, скажешь, что кошка налетела с забора и поцарапала всего.
— От когтей кошек совершенно другие следы, — произнес я, — не поверят. На все вопросы буду лишь загадочно молчать и улыбаться, пусть завидуют.
— Вовка только не смей никому рассказывать и хвастать. Договорились? Очень тебя прошу!
— Любань будь спокойна, неужто я дурак какой-то, сам понимаю, что о таком нельзя языком чесать.
— Как ты меня назвал⁈ — лицо тети Любы удивленно вытянулось, а на глазах появились слезы.
— Любаня… — повторил я, — нельзя что ли? Просто я не знал как к тебе обращаться. Тетя Люба как-то глупо после того, что между нами было. Ты чего? Не плачь! Извини если обидел чем-то, я же не знал. Кстати, а чего я не знал? Ты расскажи — сразу легче станет, — я участливо погладил женщину по голове, а потом крепко-крепко обнял.
Бабы они ведь по своей сути простые и сложные одновременно, им ведь от нас мужиков надо одновременно все и сразу, а по сути ничего и не надо — лишь в нужный момент подставить плечо и дать выплакаться. Любаня и выплакалась — буквально за полчаса вкратце пересказав историю своей недолгой жизни:
Пятнадцать лет назад в Красновку привезли солдатиков из военной части, которая располагалась в пятидесяти километрах от села. Военнослужащих поселили в ДК Колхозника, солдаты помогали колхозникам с уборкой урожая, по вечерам ясное дело — танцы и радушное единение армии и села. В общем втюрилась тогда еще совсем юная тетя Люба в одного из солдатиков, чем боец СА и воспользовался — на ближайшем сеновале крутил с ней любовь по вечерам, а иногда и днем, сбегая с колхозного поля к старшекласснице Любе Пеньковой под разными предлогами.
Неделю продолжались уборочные работы, столько же длилась любовь до гроба между девятнадцатилетним парнем и пятнадцатилетней Любаней — так называл свою зазнобу похотливый солдафон. Потом он уехал к себе в часть, а Любаша через три месяца поняла, что беременна, но аборт было делать уже поздно, матери она во всем созналась уже на шестом месяце беременности, когда живот было не скрыть.
— Мать меня тогда порола как сидорову козу, видимо хотела спровоцировать выкидыш, — глядя в пустоту тихо говорила Любаня, — когда я рожала, она с акушеркой договорилась, чтобы та мне сразу «трубы» перерезала, так что больше детей я не могу иметь, да и нет от кого мне рожать. Пока мать была жива ни о каких мужчинах в нашем доме и речи не шло, всех от меня отгоняла, била меня нещадно за любой мужской взгляд, брошенный кем-то в мою сторону, все никак простить не могла, что я её на все село опозорила. Представь — я до тридцати лет дожила, а ты ровно второй мой мужчина в жизни. Как в пятнадцать ко мне солдатик прикоснулся, так больше никого у меня не было. Представляешь?
— Через два года, как паспорт получу, сразу на тебе женюсь! — тут же выпалил я.
— Дурак что ли? — горько усмехнулась тетя Люба. — Ну какой женюсь? Всё забудь, было сегодня и было, больше этого не повториться. Понял? Не дай бог дочь узнает или твоя мать — стыдобища такая, что лучше сразу в петлю! Нет, Вовка даже не думай! Ты хороший, ты себе найдешь девочку своего возраста и вам будет хорошо вдвоем, но если она от тебя забеременеет, то ты уж не бросай её.
— А солдатика того не искали? — спросил я.