Возвращение Гетер

Дверь снова отворилась — на этот раз без стука. Арина скользнула в комнату, неся в руках сложенное полотенце и халат. Лицо выражало спокойную деловитость, но взор внимательно изучал девушку, оценивая её состояние.

— Ну вот и всё, деточка, — промолвила хозяйка, подходя к постели. — Первый раз — самый трудный. Дальше будет легче.

Присела на край кровати и протянула руку. Сухие прохладные пальцы с безупречным маникюром осторожно убрали прядь волос с лица Елены.

— Ничего страшного, деточка. Ты молодец, — Арина погладила девушку по щеке. — Он остался доволен. Очень доволен. Сказал, что будет просить только тебя.

Арина продолжала касаться её щеки, и этот жест вызвал у Елены больше эмоций, чем всё, что произошло до этого. Горло сдавило, веки защипало. Она поспешно отвернулась.

— В ванной есть всё необходимое, — хозяйка встала и положила на край ложа полотенце и халат. — Мыло, шампунь, крем. Вода горячая, можешь принять душ или полежать в ванне.

Подошла к столику, взяла деньги, оставленные гостем, пересчитала быстрым, привычным движением и достала из кармана жакета конверт.

— Это твоя доля, — пояснила Арина, заметив непонимающий взор девушки. — Пятьдесят процентов. Остальное — на содержание квартиры, на одежду, косметику, угощение для гостей. Всё честно.

Она наклонилась к Елене:

— Отдыхай, деточка. Не торопись. Когда будешь готова — приходи на кухню, выпьем чаю, — с этими словами хозяйка вышла.

Девушка ещё какое-то время лежала неподвижно, уставившись в потолок. Сейчас разводы казались грязным следом, ничего не напоминающим — ни собаку, ни облако, ни континент. Просто след от протечки.

Наконец Елена заставила себя подняться. Ноги не слушались, а между бёдер ощущалась неприятная влажность. Поморщилась и поспешно надела халат, который оказался слишком большим — мужским. Взяв полотенце, она вышла в коридор и направилась в ванную. Пахло парфюмерией, кремами и чем-то неуловимо медицинским.

Включила воду, дождалась, пока пойдёт горячая, и забралась под душ. Струи били по плечам и спине, обжигая кожу, но эта боль казалась очищающей. Взяла мыло, мочалку и начала тереть — сначала осторожно, потом всё сильнее, словно хотела стереть не только физические следы, но и само воспоминание о чужих прикосновениях.

Кожа покраснела от горячей воды и трения, но ощущение нечистоты не исчезало. Она намылила волосы, смыла пену, потом намылила снова. Тёрла шею, плечи, грудь, живот, бёдра — везде, где касались чужие руки.

Время растянулось, потеряло значение. Пар заполнил ванную, запотевшее зеркало перестало отражать что-либо, кроме размытых очертаний. Кожа покрылась пятнами от высокой температуры, но Елена продолжала стоять неподвижно, подставляя лицо горячим струям.

Когда боль от жара стала невыносимой, она наконец выключила воду. Пар клубился вокруг, оседая каплями на плитке. Елена обернула вокруг себя полотенце и подошла к зеркалу над умывальником. Вытерла его краем полотенца и вгляделась в отражение.

Облик в мутном стекле казался чужим. Бледные губы, покрасневшие щёки, мокрые волосы, прилипшие к вискам и шее. Но главное было в глазах. Они смотрели на мир по-новому — холодно, отстранённо, без той открытости, которая ещё вчера отражалась в них. Нечто погасло в глубине зрачков, и на его месте появилось другое — жёсткое, расчётливое.

Она провела ладонью по запотевшему стеклу, размазывая конденсат. Не сломалась, нет. Просто стала другой. Холодной. Отстранённой.

Подумав о Сергее, поняла, что не испытывает ненависти — только усталую жалость.

В это время Сергей Витальевич сидел в сумраке своей комнаты. Единственным источником света оставался уличный фонарь за окном, отбрасывающий желтоватый прямоугольник на пол и стену напротив. Бутылка водки, наполовину опустошённая, стояла на подоконнике. Стакан он держал в руке, забыв сделать очередной глоток. Другой ладонью сжимал шёлковый шарф Анны — тонкий, полупрозрачный, с едва уловимым ароматом её духов.

Покрасневшие от бессонницы и алкоголя глаза были устремлены на огни города за окном, но видели иное — возможно, прошлое, когда Анна была жива и всё ещё можно было исправить.

Рука стиснула шёлк шарфа до белизны в суставах, затем поднесла его к лицу. Он глубоко вдохнул, пытаясь уловить исчезающий аромат женщины, которую любил и потерял. Которую, возможно, предал своими поступками, своей слабостью, своим молчанием.

В той же квартире, в своей комнате, освещённой лишь тусклой настольной лампой у кровати, на жёстком стуле сидел Никон Трофимович. В отличие от зятя, он не искал утешения в алкоголе — сидел прямо, с военной выправкой, которую сохранил, несмотря на возраст и болезни. Перед ним на столе лежала фотография дочери Анны — в белом халате, с серьёзным, сосредоточенным выражением красивого лица. Рядом — фотография внучки, сделанная на выпускном в школе. Улыбающееся девичье лицо, цветы в руках, вся жизнь впереди.

Старик созерцал снимки молча. Губы иногда шевелились, ведя безмолвный разговор с теми, кто был запечатлён на них. Просил прощения? Объяснялся? Пытался понять, почему всё пошло не так?

Входная дверь квартиры отворилась, впустив холодный воздух и молодого человека в потёртой кожаной куртке. Олег вернулся. Ушёл из этого дома, когда застал Сергея с Еленой, — ушёл, хлопнув дверью, поклявшись не возвращаться. Но сестра пропала, и клятва перестала что-то значить. Три дня он обзванивал однокурсников сестры, ходил в её институт, расспрашивал — и каждый вечер приходил сюда, в квартиру, которую ненавидел, потому что только здесь мог найти деда.

Молодой человек бросил ключи на тумбочку в прихожей, прошёл мимо комнаты, где в сумраке сидел Сергей, — не заглянул, не поздоровался — и остановился в дверях дедовского кабинета.

— Дед? — позвал вполголоса. — Ты не спишь?

Никон Трофимович поднял голову. Несмотря на полумрак комнаты и плохое зрение, он сразу узнал внука — по голосу, по характерной позе в дверном проёме, по запаху холода и бензина, который всегда сопровождал Олега.

— Не сплю, — ответил он. — Что так поздно?

Внук вошёл, не включая верхний свет. Сел напротив, облокотившись на стол.

— Я был у друзей Ленки. Никто не знает, где она. Не появлялась на занятиях уже больше недели. Я боюсь, дед.. — голос дрогнул, — боюсь, что с ней что-то случилось.

Никон Трофимович долго молчал. Пальцы постукивали по краю стола в такт невысказанным мыслям.