Страница 49 из 148
— Ставицкий Сергей Витальевич и Добровольская Елена Сергеевна, — произнесла она официальным тоном. — Всё в порядке. Прошу подойти для регистрации брака.
Церемония была короткой и формальной — стандартная речь о создании новой советской семьи, о взаимных обязательствах, о долге перед обществом. Ни слова о любви и романтических обещаниях. Только сухие, казённые фразы, которые регистратор произносила, как заученный текст, без выражения.
Елена стояла рядом с Сергеем, уставившись прямо перед собой. В большом зеркале напротив отражалось бледное лицо, неестественно прямая спина, чужое, незнакомое платье. Рядом — Сергей, ссутулившийся, но с упрямо вздёрнутым подбородком. Позади — Алина с выражением едва сдерживаемого нетерпения и нервный коллега, украдкой поглядывающий на выход.
— Согласны ли вы, Сергей Витальевич, взять в жёны Елену Сергеевну? — спросила регистратор.
— Да, — ответил он, и голос прозвучал неожиданно твёрдо.
— Согласны ли вы, Елена Сергеевна, взять в мужья Сергея Витальевича?
Секунда молчания. Она почувствовала, как все взоры устремились на неё. Алина затаила дыхание. Павел Васильевич нервно дёрнул воротник. Сергей застыл, не смея повернуть голову.
— Да, — произнесла Елена.
Что-то внутри оборвалось — бесшумно, окончательно.
— Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики объявляю вас мужем и женой, — сказала регистратор. — Обменяйтесь кольцами.
Они надели друг другу кольца — простые золотые ободки, купленные вчера в единственном ювелирном магазине района. Кисть Сергея дрожала, когда он надевал кольцо на палец Елены. Девушка была спокойна — ни один мускул не дрогнул.
— Поздравляю вас с созданием новой советской семьи, — заключила регистратор. — Распишитесь в книге актов гражданского состояния.
Они расписались. Елена поставила подпись — «Добровольская Е. С.» — решительно отказавшись менять фамилию. Сергей бросил на неё быстрый взор, но промолчал. Почерк дочери всё равно напоминал материнский: те же завитки у буквы «С», та же наклонная черта в букве «Е». Последняя граница между ней самой и ролью, которую на неё возложили.
После церемонии Алина настояла на том, чтобы выпить шампанского. Они стояли в маленьком фойе — четыре человека с бокалами тёплого, выдохшегося шампанского, не зная, о чём говорить.
— За счастливую семейную жизнь! — провозгласила Алина с неуместной весёлостью.
— За благополучие, — пробормотал Павел Васильевич, явно спеша поскорее закончить этот неловкий ритуал.
Сергей молча кивнул, Елена даже не притронулась к бокалу. Её шампанское осталось нетронутым, когда они покидали здание ЗАГСа.
На улице их ждало такси. Алина поцеловала Елену в щёку на прощание, шепнув на ухо:
— Поздравляю, теперь ты по-настоящему заняла её место. Она бы гордилась.
В этих словах было столько ядовитой насмешки, что Елена отшатнулась. Но Алина уже отвернулась, помахав ладошкой, и зашагала к остановке, покачивая бёдрами в своём ярко-голубом платье.
Павел Васильевич неловко пожал руку Сергею, кивнул Елене, пробормотал что-то о срочных делах и почти бегом направился в противоположную сторону.
Дома их встретила опустевшая квартира. Никона Трофимовича не было видно, но из его комнаты доносились звуки радиоприёмника, настроенного на волну «Маяка» — негромкие, приглушённые. Сергей прошёл на кухню, Елена молча последовала за ним. На столе лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Сергей развернул, прочитал, и выражение его лица изменилось — губы сжались в тонкую линию, между бровей залегла глубокая складка.
Он безмолвно протянул записку Елене. Всего несколько слов, выведенных старческим, но твёрдым почерком: «Пусть Бог вас простит. Я не могу».
Елена положила записку на стол. Ни слова не говоря, сняла пальто, прошла в ванную, заперла щеколду. Включила воду на полную мощность, чтобы не слышать ничего извне. Села на край ванны и только тогда позволила себе разрыдаться — закусив губу до крови, зажимая рот ладонью, чтобы не вырвалось ни звука.
В следующие дни Никон Трофимович почти не выходил из своей комнаты. Еду, которую Елена оставляла на кухне, он забирал, только когда никого не было рядом. Шаги его стали тяжёлыми, шаркающими, дыхание — прерывистым. Он похудел, осунулся, глаза запали глубже. Но не болезнь губила его — отвращение и стыд.
Когда Елена всё же встречала деда в коридоре, он не отводил взора — держался прямо, с мучительной откровенностью человека, которому нечего терять. Во взгляде не было ненависти — только бесконечная усталость и разочарование.
Однажды, проходя мимо приоткрытой двери его комнаты, девушка увидела Никона Трофимовича в кресле у окна. Он держал фотографию дочери — молодой Анны, улыбающейся, с цветами в руках. Пальцы, искривлённые артритом, нежно поглаживали стекло. Елена отвернулась и ушла к себе — это было слишком личное, не предназначенное для чужих глаз.
Олег снял комнату в коммунальной квартире где-то в районе Автозаводской. Он появлялся раз в неделю, по воскресеньям — навестить деда. Звонил в дверь, не пользуясь своим ключом, и когда Елена или Сергей открывали, проходил мимо, не здороваясь, не замечая, будто их не существовало. Приносил деду апельсины, виноград, дефицитные конфеты — наверное, тратил на них половину стипендии.
Они сидели в комнате Никона Трофимовича часами — пили чай, вполголоса разговаривали, иногда просто молчали. Елена не входила к ним, только иногда останавливалась в коридоре, прислушиваясь к приглушённым голосам, и что-то сжималось внутри от этого звука — единственного тёплого, живого разговора в квартире, которая день за днём становилась всё холоднее.
Когда Олег уходил, он прощался только с дедом — долго, тепло. Обнимал, шептал что-то на ухо, потом выходил, надевал куртку и шёл к выходу, не замечая ни сестры, ни её мужа. Если Сергей пытался заговорить, Олег проходил мимо, не поворачивая головы.
В это воскресенье он пришёл, как обычно — с газетным свёртком, в котором наверняка были какие-то гостинцы. Прошёл мимо Елены, открывшей ему, и направился в комнату деда. Пробыл два часа, потом вышел без свёртка.
Елена стояла в проходе на кухню, ожидая от брата хоть какого-то знака — взгляда, слова, даже просто кивка. Но Олег, ни на кого не глядя, надел куртку, поправил воротник и вышел, бережно притворив за собой входную дверь.