Страница 11 из 148
Вопреки законам драматургии, они прибыли домой не одновременно. Первой появилась Елена — растрёпанная, с красными от слёз глазами, потерявшая по дороге шарф и одну перчатку. Она ворвалась в квартиру, не закрыв за собой дверь, бросилась к деду и разрыдалась, уткнувшись ему в грудь. Никон Трофимович гладил внучку по голове, не произнося ни слова.
Следом пришёл Олег — бледный, с посиневшими губами. Коротко взглянул на деда, скинул куртку на пол, прошёл мимо рыдающей сестры, не обернувшись, и закрылся в своей комнате. Оттуда не доносилось ни звука.
Последним появился Сергей — с остановившимся взглядом человека, потерявшего ориентиры. Долго возился с замком, не попадая ключом в скважину, потом никак не мог снять пальто, путаясь в рукавах.
Никон Трофимович помог ему снять пальто и провёл в гостиную, где Елена уже свернулась на диване, обхватив колени руками.
В квартире воцарилось безмолвие — только всхлипывания Елены и тиканье настенных часов, непривычно громкое. Дед стоял посреди комнаты — прямой, с неподвижным лицом, на котором только глаза выдавали то, что творилось внутри.
— Как это случилось? — наконец спросил Сергей Витальевич. Голос звучал хрипло, как чужой.
Никон Трофимович коротко, почти по-военному, изложил факты: ночная смена, внезапный сердечный приступ, безуспешные попытки реанимации. Ни слова о своих подозрениях, ни намёка на утренних посетителей. Елена слушала, уткнувшись лицом в диванную подушку, плечи вздрагивали от беззвучных рыданий.
Дверь комнаты Олега распахнулась. Он вышел с комком одежды в руках, не глядя ни на кого, прошёл через гостиную и закрылся в ванной. Зашумела вода. Дед и Сергей переглянулись, Елена подняла голову от подушки. Несколько минут в квартире стояла только эта ровная водяная стена звука — душ за закрытой дверью. Потом вода стихла. И почти сразу раздался глухой удар, потом ещё один, сильнее. Никон Трофимович вздрогнул, но не сдвинулся с места. Сергей направился было к ванной.
— Оставь его, — негромко сказал дед. — Ему нужно выпустить это.
Из ванной раздался звон разбитого стекла, потом ещё один удар — такой, что задребезжала посуда в серванте. Елена вздрогнула и закрыла уши руками, но не произнесла ни слова. Её горе было обращённым внутрь, беззвучным. Горе Олега требовало выхода — физического, разрушительного.
Сергей подошёл к книжному шкафу, взял с полки фотографию Анны — ту, где она стояла возле больницы в белом халате. Пальцы дрожали, когда он водил ими по стеклу рамки.
— Она вчера говорила что-нибудь? — спросил отчим, не оборачиваясь. — Жаловалась на сердце? На усталость?
— Нет, — ответил дед. — Но я её почти не видел последние дни. Приходила поздно, уходила рано.
— Мама всегда так жила, — прошептала Елена сквозь слёзы. — Вечно торопилась куда-то. Всю жизнь.
В её словах прозвучала горечь — не обвинение, но констатация. Анна Никоновна была прекрасным врачом и не лучшей матерью — вечно занятая, вечно спешащая куда-то. Любящая, но недоступная.
Сергей поставил фотографию обратно, но не рассчитал движение — рамка покачнулась и упала. Стекло треснуло, прочертив диагональ через лицо Анны. Её муж стоял над треснувшей фотографией, не в силах пошевелиться.
Из ванной раздался последний удар, за которым последовал звук осыпающейся плитки и сдавленное ругательство. Потом дверь открылась, и Олег вышел — в домашних брюках и футболке, бледный, с мокрыми волосами и окровавленной рукой. Молодой человек прошёл на кухню, ни на кого не глядя. Из ванной тянуло холодом — видимо, разбил окно.
Никон Трофимович наконец сдвинулся с места. Подошёл к телефону на маленьком столике в углу гостиной и начал набирать номер.
— Это Промыслов, — сказал он в трубку. — По поводу смерти моей дочери.. Да, Анна умерла. Сердце.. Нет, ничего не нужно. Приходите проводить. Я сообщу дату похорон.
Он обзвонил ещё пару-тройку старых друзей. Тон был спокойным, деловитым — привычка человека, умевшего держать себя в руках при любых обстоятельствах. Но когда дед повернулся к остальным, по его щеке текла слеза — одна-единственная на морщинистом лице.
Квартира наполнилась звуками горя: приглушённые всхлипывания Елены, хлопанье кухонных шкафчиков — Олег искал бинт для разбитой руки, шаги Сергея, бесцельно бродившего из комнаты в комнату, и шуршание бумаг — Никон Трофимович перебирал документы и семейные фото, подыскивая изображение Анны для траурного фото. Каждый справлялся как мог. Каждый оплакивал своё — не только Анну, но и то, что держалось на ней: привычный порядок, уверенность, иллюзию безопасности.