Страница 10 из 148
Трубка выскользнула из пальцев. Елена поднялась, покачнувшись. Декан что-то говорил о такси за счёт профкома, но слова доносились глухо, будто из соседней комнаты. Елена двинулась к выходу, едва переставляя ноги.
На крыльце института её накрыли слёзы — резко, неудержимо. Всё вокруг расплылось. Споткнулась на ступеньках, чуть не упала, но чьи-то руки подхватили. Старший преподаватель истории партии, шедший навстречу, что-то спрашивал — Елена не слышала. Вырвалась и побежала по улице, расталкивая прохожих.
«Мама, мамочка.. Не может быть! Только не это..» — стучало в голове в такт шагам. Елена бежала к метро, сжимая в руке сумку. Из сумки выпал учебник Черепнина, но она даже не обернулась. Конспекты разлетались по тротуару, подхваченные мартовским ветром.
Елена бежала по улице 25 Октября, не чувствуя холода, хотя пальто нараспашку. Выскочив на площадь Дзержинского, на секунду замерла перед тёмным силуэтом памятника, затем забежала в вестибюль станции «Дзержинская». Контролёрша в будке дёрнулась было, но, заметив мокрое от слёз лицо, отвернулась. Елена бежала вниз по эскалатору, расталкивая стоящих справа пассажиров, спотыкаясь на движущихся ступенях. Пожилой мужчина в шляпе что-то крикнул ей вслед — она не слышала..
В спортивном зале «Динамо» пахло резиновыми матами и потом. Олег завершал пятую серию приседаний со штангой. Мышцы ныли, пот заливал глаза, но парень был доволен — сегодня взял новый вес. Тренер, коренастый мужчина в синем спортивном костюме, следил за ним, скрестив руки на груди.
— Теперь жим лёжа, три по десять, — скомандовал он, когда Олег поставил штангу на стойку. — И не халтурь с касанием грудной клетки.
Парень кивнул и направился к скамье для жима, на ходу вытирая лицо полотенцем. В этот момент в зал вошёл администратор — лысеющий мужчина в очках, всегда выглядевший так, будто ему неуютно среди штанг и гантелей.
— Добровольский! — окликнул он. — К телефону тебя вызывали. Срочно нужно домой.
Тренер нахмурился:
— Какое ещё «домой»? Мы посреди тренировки.
Администратор подошёл ближе, понизив голос:
— Его дед звонил. Сказал.. — он замялся, — сказал, что мать Олега умерла. Просил передать, чтобы ехал сразу домой.
Олег замер с полотенцем в руках. Звуки зала — удары мячей, крики, скрип тренажёров — разом стихли для него. Стоял неподвижно, только пальцы всё сильнее сжимали ткань.
— Что? — переспросил он, хотя прекрасно расслышал каждое слово.
— Сердце, — добавил администратор вполголоса. — Ночью. На дежурстве.
Парень дёрнул подбородком, бросил полотенце на скамью и направился к сумке у стены. Двигался механически — стянул перчатки, сунул в боковой карман, перекинул сумку через плечо.
— Эй, Добровольский, — растерянно окликнул тренер, — может.. может, ошибка какая-то?
Олег повернулся к нему. Что-то в его лице — тёмном, неподвижном — заставило тренера осечься на полуслове. Товарищи по команде, заметив неладное, прекратили тренировку и наблюдали в безмолвии.
— Господи.. — тренер провёл рукой по коротко стриженным волосам. — Соболезную, парень. Конечно, иди.
Олег кивнул, накинул куртку прямо на влажную футболку и направился к выходу. В зале стало непривычно тихо. Один из товарищей по команде дёрнулся было следом, но тренер остановил его:
— Не надо. Пусть будет один. Некоторые вещи нужно переживать самому.
В аудитории номер 17 главного корпуса педагогического института звучал размеренный голос Сергея Витальевича Ставицкого. Он читал лекцию по марксистско-ленинской философии, периодически поправляя очки на переносице — жест, который студенты давно научились распознавать как предвестник особенно важной мысли.
— Таким образом, товарищи, диалектический материализм учит нас, что объективная реальность существует независимо от нашего сознания, — Ставицкий провёл мелом по доске, рисуя схему. — Материя первична, а сознание..
В дверь постучали. В аудиторию вошла секретарь деканата, немолодая женщина в строгом сером костюме. Она подошла к кафедре и что-то прошептала преподавателю на ухо. Лицо Сергея Витальевича изменилось — на нём отразилось сначала недоумение, затем ужас, быстро сменившийся странной отрешённостью.
— Простите, товарищи студенты, — сказал он, и его обычно уверенный голос дрогнул. — Лекцию придётся прервать. Семинар завтра проведёт доцент Никольский.
Аудитория загудела — такого не случалось никогда. Ставицкий славился пунктуальностью и обязательностью. Ни разу не отменил занятия за пятнадцать лет преподавательской работы — даже когда болел гриппом с температурой под сорок.
Сергей Витальевич начал собирать бумаги с кафедры, но руки дрожали. Листы падали на пол, он наклонялся за ними, поднимал, ронял снова. Очки съехали с носа и повисли на шнурке. Он не поправил их.
Студенты наблюдали с растущим недоумением. Преподаватель всегда был образцом самоконтроля, примером советского интеллигента. Теперь же казался растерянным и беспомощным.
— Идите, Сергей Витальевич, — произнесла секретарь вполголоса, помогая собрать оставшиеся бумаги. — Машина ждёт у входа.
Он дёрнул подбородком, взял портфель и вышел из аудитории, не попрощавшись — ещё один беспрецедентный случай. Уже в коридоре услышал, как секретарь объявляет:
— У Сергея Витальевича серьёзное семейное горе. Лекции отменяются до конца недели.
Ставицкий шёл по коридору, и стены, знакомые до последней трещинки, казались чужими. Пятнадцать лет преподавал здесь, знал каждый угол, каждую скрипящую половицу. Всё переменилось за те секунды, что секретарь шептала страшное: «Ваша жена умерла. Звонил её отец. Сердечная недостаточность. Машина уже ждёт».
Анна. Его Анна. Она была такой живой вчера утром — пила кофе на кухне, поправляла волосы перед зеркалом, целовала его в щёку перед уходом. Может, ошибка? Может, тесть что-то неправильно понял?
Но Сергей знал: ошибки нет. Никон Трофимович не ошибается в таких вещах. Если сказал — значит, так и есть. Анна умерла.
Выйдя из института, Ставицкий увидел у входа чёрную «Волгу» с работающим мотором. Водитель, немолодой мужчина в кепке, встретил его сочувственно и неловко, как встречают скорбящих: желание помочь и страх сказать не то.
— На Чистые пруды? — спросил водитель, открывая дверь.
Ставицкий без слов сел в машину.