Страница 153 из 162
Можно только представить, какой эффект произвел рев Шан Сижуя, – вся тюрьма содрогнулась! Сокамерники чуть было не оглохли, засучили рукава, готовясь его проучить, но не успели они взяться за дело, как надзиратели распахнули дверь камеры и выволокли Шан Сижуя наружу. Вроде бы только что тот каялся в своей вспыльчивости, но стало ясно, что покаяние его не возымело успеха. Стоило ему оказаться снаружи, и он ожил, точно рыбка, вернувшаяся в безбрежный океан, попытался бежать из тюрьмы, охраняемой японцами. Задействовав кунг-фу, он чуть ли не взлетел на стену, чем заслужил шквал аплодисментов и одобрительных криков от сокамерников. Тюремщики повидали на своем веку немало таких отчаянных. Они схватили Шан Сижуя, но начальству докладывать не стали, а, прижав к земле, надавали тумаков, после чего бросили в одиночную камеру, где не было ни воды, ни еды, только ведро для мочи стояло, пусть мучается!
Шан Сижуй сидел, спиной прислонившись к стене и запрокинув голову. Лунный свет разделил его силуэт напополам, а кровавые пятна подходили на нерастушеванные румяна. С тех пор как Чэн Фэнтай получил ранение, Шан Сижуй не спел и строчки, но сейчас ему захотелось петь. По правде говоря, он был человеком без стремлений, ни на что не годным, всю его короткую жизнь ему требовался тяжкий груз на душе, что придавил бы его к земле. Но сейчас он боялся, что если не запоет, то рассудок его развеется по ветру, а сам он, легкий, точно пушинка, вознесется на луну, позабыв среди людей обезумевшее бренное тело.
Шан Сижуй обратил взор на луну, открыл рот и запел о судьбе Чанъэ
[127]
[Чанъэ (кит. 嫦娥) – в даосизме богиня Луны, вознесшаяся туда после того, как съела пилюлю бессмертия, предназначенную для ее мужа – стрелка И.]
.
Взятые под стражу преступники сплошь были местными, и хотя не всякий из простого люда знал Шан Сижуя в лицо, всем был знаком его голос; услышав его пение, они принялись передавать друг другу:
– Кажется, это Шан-лаобань!
– Не может это быть Шан-лаобань!
– Сударь Шан здесь!
Когда Сюэ Чжичэн пришел повидать Шан Сижуя, едва светало. Шан Сижуй пел всю ночь. Большинство заключенных позабыло о сне, навострив уши, они, как завороженные, ловили каждый звук. Напевы Шан Сижуя пленили и дарили успокоение, голос его волновал сердца слушателей, и даже тюремщики, вовсе не поклонники оперы, с удивлением обнаружили, что скука их развеялась, они принесли стулья и поставили у двери, чтобы с удобством послушать Шан Сижуя, а между собой переговаривались:
– Кто бы мог подумать, и правда Шан-лаобань! Он ведь актер, чем он прогневал японцев?
Тут они заметили приближающегося Сюэ Чжичэна, вскочили и отдали ему честь. Сюэ Чжичэну не было нужды ни о чем спрашивать, по звукам оперы он сразу понял, где сидит Шан Сижуй. Заглянув в окно, он внезапно разразился гневом:
– Вы! Вы посмели его избить! Да еще заперли его здесь! Вы хоть знаете, кто он?!
Тюремщик ответил прямодушно:
– Так разве это не Шан-лаобань?
Сюэ Чжичэн рассердился ужасно, он вспомнил, что китайцы не очень-то уважают актеров и надеяться на то, что они любезно обойдутся с Шан Сижуем, нельзя. Тогда он заговорил с интонациями японского командира, приказав надзирателям перевести Шан Сижуя в камеру получше. Тюремщик проговорил со страдальческим выражением на лице:
– Никак нельзя его выпускать, он бежать собирался!
Сюэ Чжичэн сверкнул злобным взглядом:
– Бака! Переведите сейчас же!
Тюремщики не понимали по-японски, но слово это узнали: «бака» означало, что японец ужасно разозлился, и, если не послушаться приказа, дело может дойти до убийства. Тюремщики поспешили отпереть дверь, и Сюэ Чжичэн шагнул внутрь:
– Шан! Как ты?
Шан Сижуй прекратил петь, вскинул на него взгляд и спросил:
– Ты пришел вытащить меня отсюда?
Сюэ Чжичэн покачал головой, стыдливо пряча глаза.
Шан Сижуй продолжал:
– Я схвачу тебя, и ты выведешь меня отсюда.
Сюэ Чжичэн ответил:
– Сакате нет до меня никакого дела, вряд ли его заботит моя безопасность.
Шан Сижуй примолк, а Сюэ Чжичэн продолжил:
– Ты ранил Сакату, подожди, пока он оправится… Дай мне несколько дней, и я обязательно придумаю, как тебя вытащить!
Шан Сижуй задумался.
– Я назову тебе несколько имен, пусть они придут мне на выручку, передай им, что Шан Сижуй будет вечно им признателен!
С раскрытыми от изумления ртами надзиратели слушали, как эти двое обсуждают план побега, и лишь когда гость с заключенным пришли к соглашению, вспомнили о переводе в другую камеру. После этого разговора Шан Сижуй стал необычайно покладистым, смыл с лица следы крови и переоделся в поношенную одежду, а его вспыльчивость мигом схлынула, он сидел на корточках в довольно чистенькой, повернутой к солнцу одиночной камере, и поедал печенье, которое принес ему Сюэ Чжичэн, но голод все не утихал. Кто-то из заключенных, обожавших его пение, крикнул издалека:
– Сударь Шан! Сударь Шан, вы здесь? Спойте еще что-нибудь!
Но Шан Сижуй больше не пел.