Страница 7 из 72
Глава 3
Ключи
Ротмистр отставил бокал.
— Вот и вся моя рыночная эпопея, господин Ангел. Настоящие бомбисты, настоящий яд и полный провал. Не могу понять, почему. Маска моя до сих пор была безупречной, даже его светлость не раскусил, а уж у него связи везде.
Затылок заныл от напряжения. Та часть своего видения, которую я никак не мог понять и принять сердцем, где мы со Смородиным сидим в кабинете и планируем сдать Ксению жандармам… что это было? Игры разума? Сон? Или флэшбек из другой версии реальности, возможно, самой первой.
— Какого черта тебе понадобилось писать на Ксению донос? — жестко спросил я.
— Так, господин Ангел… — мошенник почти смутился, — Вы меня тоже поймите, ротмистра выслужить это хорошо. Оклад, столовые, квартирные. Пенсия, опять же, после двадцати пяти лет службы. Однако же у штаб-ротмистра и оклад побольше, и пенсия повыше.
— Ты от того в эту авантюру и сунулся, — сообразил я, — с Триконой. Решил, что это твой шанс. А оказалось, что ребята никакие не бомбисты, а обычные идеалисты. С такими разоблачениями под Шуваевым карьеру не сделаешь. И ты решил слегка сместить акценты… Донос написал самому Шуваеву?
— Никак нет, господин Ангел. Борисову. Шуваев мне не по зубам. Пока. Слишком крепко сидит, пес. А вот Борисов, тот попроще. Его сковырнуть можно. И повод был бы железный — по ложному обвинению арестовал высшую аристократку. Тут бы он никак не усидел, полетел бы под фанфары, — рука ротмистра дрогнула, — но я никак не рассчитывал что Ксения Андреевна сама будет на испытаниях… и что ее убьют. Досадный случай. Так сказать, рука судьбы метнула кости.
— Дурак, — выругался я, — хоть и умный, а все равно дурак. Думаешь, отчего слуга двух господ комедийный персонаж? Оттого, что в жизни над ним только поплакать. Над могилкой. Безвременной, мать твою. Донос твой… господи прости, ну и глупость, не ногами же к Борисову шел? Борисов — большой чин, он сам подметные бумажки не читает, не царское это дело.
— Думаете, господин Ангел… на меня тоже донесли? Его светлости?
Глядя на обалдевшее лицо Смородина, я испытал что то вроде гордости.
— А как думаешь, почему твою явку спалили, а тебя угостили ядом?
— Но я же шел туда ее спасти, — взвился Смородин.
— А кого это уже волновало? «Гони друзей, что предали однажды. Кто предал раз — предаст тебя и дважды».
— Бричка готова, — объявился Ванька… или Васька, хрен их разберешь, лакеи были здорово похожи. Не как близнецы, но возьмись кто их описывать, приметы получились бы общие: высокий рост, русые коротко стриженые волосы, широкое лицо, мясистый нос, светлые глаза.
Случайностью это явно не было.
Впрочем, сейчас были дела важнее, чем разбираться с загадкой похожих лакеев.
— Я тоже хорош, — бричка тронулась плавно, копыта серой лошадки зацокали по булыжной мостовой и говорить сразу стало сложно. Коляска подпрыгивала, подпрыгивала и челюсть, норовя прикусить язык, — не сообразил, что временной лаг в сто с гаком лет учитывать надо…
— Что вы имеете в виду, господин Ангел, — спросил Смородин с несвойственной ему осторожностью.
— Эй, Васька! — крикнул я, — как выедешь из города, к монастырю правь.
— Слушаюсь-с. Только я Сашка, барин.
Значит, там таких трое из ларца, одинаковых с лица?
— Это если вдруг по оперативной надобности, —, охотно пояснил Смородин, — к примеру, нужно что-то сделать в одной части города, но так, чтобы с моим именем не связали, ну так мой лакей нарочно идет в кабак в другой части, пьет на копейку, а шумит на рубль. А двое других тишком дело проворачивают.
— Алиби, — кивнул я и оценил, — умно.
Коляска миновала последние покосившиеся заборы, вырвалась из петляющих городских улочек на большую грунтовую дорогу, и мир сразу изменился. Стало тише, просторнее, дышалось иначе — уже не пылью и томленым духом жилья, а густым, нагретым солнцем воздухом, пахнущим полынью, созревающей рожью и далеким дымком.
Лошадка, почувствовав волю, прибавила шагу. Мы уже не подпрыгивали на булыжнике, а мерно покачивались на ухабах, в такт ходу поскрипывали рессоры. Город остался позади, низким темным пятном под хмурым куполом летней пыли.
— Так может поведаете, господин Ангел… к чему монастырь-то? Или вам того-с… санкцию от начальства получить надо? На дальнейшие действия?
— Отчитаться, — фыркнул я, — о проделанной работе. И звиздюлей получить в обе руки.
Смородин удивленно взглянул на меня.
— А разве Он не вездесущ? Ну, то есть… простите если праздно полюбопытствовал, но я всегда думал, что Он и из кладовки услышит. Тем более, эээ… своих.
Я усмехнулся. Образ мыслей этого человека был ментально заразен.
— И к чему тогда, по-твоему, храмы? Иисус в поле проповедовал.
— У него было всего двенадцать учеников, — пожал плечами тот, — это проще. Где на привал остановились, там и проповедь. А тысячи верующих сорганизовать, это вам не апельсинку почистить.
— Ну, положим, апельсинку я чистить умею, — усмехнулся я. — Но ты вроде образованный человек. Изобретатель, — последнее слово помимо моей воли вышло таким ехидным, что даже лошадь, кажется, передернуло. А со Смородина все скатилось, как с гуся вода.
— И что с того, господин Ангел?
— Должен понимать, что проводная связь — она понадежнее, чем выйти на улицу да заорать, авось услышат…
Смородин покосился на меня с любопытством:
— А там… есть? Проводная связь?
Я загадочно молчал. Если честно, просто было интересно, как быстро этот умнейший человек сопоставит факты. И он не подвел…
— Озеро! То самое. Говорят, водой с него беспамятных отпаивают, тех кто после горячки или ударился неудачно, и они в разум приходят. Но я всегда думал что это так, сказки.
— И откуда такой скепсис?
— От службы, — фыркнул Смородин, — это там, где Макарка турка пас, верующими становятся. А у нас, господин Ангел, кто и веровал истово, от такого быстро вылечиваются. Был такой случай, — заметив, что я внимательно слушаю, ротмистр приосанился, — знаете, небось, купцов первой гильдии, Ануфриевых? И наверняка в курсе, что глава семьи этой весной приказали долго жить…
— То есть, не следовать его примеру.
— И вот как наследство-то делить стали, выяснились презабавные вещи: что три доходных дома в столице, мануфактурная фабрика, два парохода на Волге-матушке и бог знает сколько лавок… на двоих то не делится. Оттого, что сын, и как все думали, главный наследник, находясь, так сказать, в здравом уме и трезвой памяти, всю свою долю отписал тетушке.