Страница 52 из 72
Глава 18
Кое что о молитвах
— Давно тут? — тихо спросил я у старика.
— Третий день, — ответил он, не поднимая глаз от хлебных чёток. — А ты, видать, с утра взят? К обеду как раз поспел.
Обед. Слово прозвучало почти издевательски. В горле пересохло, в животе урчало — из Дербичево меня привезли голодным, а в погребе не кормили, дали только чай, а Сойкина каша уже и забылась.
— Кормят тут? — спросил я.
Старик усмехнулся в седые усы:
— Кормят… Два раза. В полдень и ввечеру. А чего дадут — от начальника зависит.
— В смысле?
— А в том смысле, что кормовые деньги — шесть копеек с рыла на день, — он покосился на меня. — Только доходят до нас не все. Пристав сначала отстегнёт долю себе, потом надзирателю, потом повару… а нам — что останется.
Он покрутил в пальцах один хлебный шарик, бросил в рот и принялся жевать медленно, с наслаждением, будто это был не чёрствый мякиш, а бифштекс.
— Ты бы, парень, поел, пока есть, — сказал он. — Денег-то с собой сколько?
Я промолчал. Денег у меня не было. После встречи с жандармами, которых привел Михаил — не постеснялись ни близкого начальства, ни меня, ни друг-друга, ни старой церкви, крест от которой высился над тропой: обчистили как луковицу. И тут же поделили на четверых, вслух сетуя, что у мазурика с собой, вот ведь беда, ни грошика не было, ни единой медной монетки… так и в бумаги запишем, что бедный был шаромыжник, в чем и душа держалась.
Денег этих я больше не увижу, даже если выстелю жалобами путь от села и до самого стольного града Петербурга.
— Ладно, — старик понял без слов. — Не хочешь — не говори. Но учти: на баланду казённую сильно не надейся. Хлеб дают, это да. А в щах — ну, вода и вода. Капусту если найдешь — считай, повезло.
— А мясо? — спросил я.
Старик посмотрел на меня как на дурачка.
— Мясо, — повторил он с каким-то даже уважением к моей наивности. — Ты, мил человек, где такое видел, чтобы арестантам мясо давали? В остроге, может, и есть по табели. А в участке — нет. Здесь на мясо денег не дают. Рыба — раз в неделю, и то если постараться. А так — баланда с постным маслом. Или горох размазня. Или каша… если кашей можно назвать то, что тут дают.
Он вздохнул, перебрал чётки и добавил тихо:
— Но терпимо. С голоду не помрёшь. А вот когда в «холодную» посадят — там не кормят совсем. Так, хлебца кинут и кружку воды. А сидеть можно сутки, а можно и трое.
Я слегка похолодел — не столько от его слов, сколько от того, как буднично он их произносил.
— А кто раздаёт? — спросил я.
— Повар из арестантов. Которого поставят. Только ты не обольщайся, — старик поднял наконец на меня глаза — мутные, с красными прожилками. — Кому он ложку пожирнее нальёт — тот свой. А новенькому — с того краю, где пожиже. Или сверху снял, тебе отлил. Главное — не зли его. Попроси вежливо. Скажи «спасибо», когда получишь. А на «тычки» не напрашивайся.
— Какие тычки?
— А такие. Не понравишься — он тебе черпак с баландой сунет, а ты держи. И мисочку держи крепче. Ткнул сзади под ребра, выронишь — сам и виноват. Вторую никто не нальет.
Я хотел спросить ещё, но в коридоре загремело. Кто-то заорал: «Принимай посуду!» — и надзиратель залязгал засовом.
— Ну вот, — сказал старик, пряча чётки за пазуху. — Обед принесли. Сейчас узнаешь, почём фунт баланды.
…Гороховая похлебка оказалась терпимой. Где-то в глубине котла там даже ребра побывали, а сам горох разварился почти в нут, блюдо шелковой текстуры, которым нас потчевали в Дубаи. А тяжелый кусок сытного хлеба можно было жевать почти как самостоятельное блюдо.
На шесть копеек? Ну — ну. Катерина мне такой обед приносила за десять, а то и за двенадцать.
Баланда закончилась и неожиданно навалилась беда, которую я не предвидел, ибо вовсе о ней не знал — скука.
Как то до этого дня скучать мне не приходилось, всегда было дел по горло и еще сверху. А если попадал в пробку или на какое-нибудь скучное собрание, то можно было полистать телефон. Тут же сел, сложил руки на колени и… все. Сиди. Медитируй.
Чтобы убить время я принялся вспоминать выдающихся деятелей этого исторического периода на букву А, но уже на втором десятке Александров, Андреев и Аркадиев озверел.
Мелькнула мысль попроситься к босоте на партию в картишки, но, приглядевшись, понял я что играют ребята на собственные зубы — и резко передумал. Своих лишних нет, чужие без надобности. Неинтересная ставка.
Попробовал сам с собой в города играть, дошел до того, где имел честь сесть на нары и… споткнулся.
Как же так вышло в тот несчастный день, который теперь маячил впереди? Где произошел взрыв я уже примерно представлял, что послужило причиной — понятно. Эта Смородинская дура разлетелась в клочья. Доигрались, господа, и это было скорее ожидаемо, но… на кой черт туда явилась вся «Трикона» в полном составе, и почему Ксению, единственного оставшегося ребенка князя никто не отправил в безопасное место и не прикрыл?
Почему именно ей досталось больше всех?
По запискам, которые до меня дошли в сильно попорченном виде, княжна была изуродована и прожила не долго, но успела попросить отца о судьбе Марии Гавриловны Ложкиной…
Не срасталось. Что сейчас, что сто лет назад, что двести спустя чтобы нажать одну единственную кнопку такая толпа народу не нужна — ротмистр и один бы справился. Или любой из его студентов.
Единственное, что пришло мне в голову: они спасались. Кто-то их выдал и заговорщики прятались от ареста. Но, чтобы арестовать князя?.. Для этого его должны были, как минимум, схватить в трех шагах от Государя с адской машиной наперевес.
Пазл рассыпался, не успев собраться. Не хватало ключевых деталей, и все сильнее мучило ощущение, что я забыл важное.
Что, мать его за ногу, такое мог я запамятовать?
… — Я к этому прянику не пойду, — сразу заявил ротмистр, — иначе, сам понимаешь, вся моя легенда насмарку. Ты пойдешь.
— В качестве кого? — опешил я. — Адвокат ему не нужен, родни нет. За невесту при всем желании не сойду.
— А что так? — скривился ротмистр, — побольше белил наложить и вполне себе невеста. Даже с приданым… я б за такое приданое и на козе женился, не побрезговал.
— И в храм бы с козой пошел? — поддел я.
— А чего бы и нет? Ежели батюшка благословил, нам, сапогам, морду кривить грех. Батюшка плохого не сотворит…
Мы ошалело переглянулись. Идея была такой идиотской, что вполне могла прокатить на ура.
— Да ну… Какой из меня батюшка?