Страница 53 из 72
— Тощий, — признал ротмистр, — но Господь и не на такие чудеса способен.
— А борода?
— Приклеим. Лучше родной будет. Только — условие у меня, господин Ангел. И предупреждаю сразу: ежели откажешь… живым ты из этого дома может и выйдешь, но на своих ногах вряд ли. И игрушку отберу.
Изменился он так мгновенно и разительно, что смысл дошел не сразу. Я поднял глаза на смешного человека в халате, босого, с глупой сеточкой на волосах, с утра уже слегка поддатого… На меня в упор смотрели темные глаза опаснейшей твари под этим небом. Сильной. Уверенной. Наглой.
С большим опозданием до меня дошло, что тут я один против четверых, считая Сашка и его братьев-близнецов. Как до звонаря на колокольне.
— Что за условие-то?
Смородин прикрыл глаза и снова превратился в обычного человека, шарлатана от науки, интригана и карьериста.
— Игрушку дашь? На пять минут. Сразу верну, не хочу лишний раз в руки брать… как ты его в кармане таскать не боишься?
— А надо?
— Не помешало бы. Но тебя учить что мертвого лечить.
Я протянул складень, недоумевая, на что он мог понадобиться ротмистру. Снять копию с надписей? Занести в протокол? Поставить шулерскую метку?
Он взял, как берут отравленный ядом нож: двумя пальцами, стараясь не касаться острых краев. Поддел ногтем. Некоторое время смотрел неотрывно, я уж думал, что на этом и кончится, но нет. Установив складень на каминную полку, прямо посреди бокалов и тарелок, Смородин широко, истово перекрестился и заговорил… заговорил так, что я понял — для него в этот миг меня нет. Могу хоть ограбить, хоть зарезать, хоть весь дом вынести.
— Заступнице Усердная, Благоутробная Господа Мати, к Тебе прибегаю аз окаянный и паче всех человек грешнейший; вонми гласу моления моего и вопль мой и стенание услыши… о рабах Божих без вести сущих Николае, Афанасии, Петре, Василии…
В первый раз я так удивился что не сообразил. Но за молитвой Богородице последовало обращение к Николаю Чудотворцу о тех, кто сбился с дороги и пропал в пути, затем к святым Ксенофонту и Марии, и к Архангелу Гавриилу, с просьбой о помощи в скорейшем и чудесном нахождении потерявшихся людей. Имен было ровно семнадцать, все мужские, все крестильные. Никаких Сидоров, Тарасов и Сергеев — только Сергий, Исидор, Тарасий. Без фамилий, без должности, без статуса. Только крестильное имя… Бог знает своих.
Напутствие ротмистра и два рубля оказались волшебным средством. В здание старой тюрьмы в Коровниках я прошел как хорошо прогретый нож в кусок сливочного масла. Очень удачно штатного батюшки там как раз не было, уж несколько лет как.
Немолодой, кряжистый надзиратель шел впереди меня. Походка у него была слегка медвежья, таз отклячен, ноги чуть не успевали за телом и семенили, безбожно косолапя.
— А где ж отец Александр, — полюбопытствовал он, — обычно к мазурикам он сам приходит, за обязанность считает.
— В этот раз не смог, — коротко отозвался я. В рясе было неловко, от рыбьего клея подбородок немилосердно чесался. Чувствовал я себя как Дед Мороз на утреннике в детском садике.
— Дела наши грешные, — не то поддакнул, не то посетовал надзиратель, — зайти с вами, аль не надо? Оно понятно, таинство… А только мазурик-то не простой, убивец. Ну как на вас кинется, у него ж ничего святого за душой. Мы и то удивились, что батюшка пришел… Крест то на ем есть, на мазурике, когда мыли — видели.
— Этого достаточно, — сказал я, чтобы что-то сказать. Молчать было неудобно.
С дверью мужик ковырялся долго, минуту, а то и больше — замок был громозкий и тугой. А когда она, наконец, с противным лязгом открылась, мне не секунду стало не по себе. Представил, вот я сижу, жду казни, а ко мне заходит бородатый мужик в рясе. Что я сделаю? Да тюкну его по башке, сдерну облачение, оторву бороденку, присобачу на что угодно, хоть на мыло и сопли и попытаюсь выйти. Шанс? Еще какой. Я бы его не упустил.
Но надзиратель ждал, а от сопровождения я уже отказался. Ну что ж. Не наелся — не налижешься. И я перешагнул порог.
Дверь закрылась за мной.
Приговоренный сидел один в небольшой камере без света, кроме как из маленького окна. В сером арестантском халате и опорках. Увидев меня, он поднял голову, но встать не поторопился. Волосы были всколочены от сна, на лице проступила многодневная щетина, такая, что еще немного — и борода.
Лет ему было, навскидку, плюс-минус двадцать.
— Ну, здравствуй, Митько… А кем крестили тебя — помнишь?
— А тебе что за дело, пингвин императорский?
Ничоси… Сказать, что я удивился — не сказать ничего. Нет, сама аналогия была понятна: Черная ряса, которая кажется еще более черной на фоне серых стен. Белый плат (подризник) на нем — единственное светлое пятно… пингвин и есть. Но императорский?
— Откуда такие познания в зоологии, сын мой? — не выдержал я.
— От верблюда, — фыркнул Митько. — напутствовать будешь? В дорогу дальнюю?
— А ты нуждаешься?
— Не слишком. Господь твой всех моих тифом прибрал, и невесту не забыл… а мне отчего то на полгода целых амнистию выписал. Не знаешь, зачем?
— Знаю, — ответил я, присаживаясь на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне. — Знаю, Митько. Затем, чтобы ты успел разглядеть вот что: Господь не забирает лишнего. Забрал всех твоих — не потому что забыл про тебя, а потому что готовил дорогу. Тиф косит без разбору, только на первый взгляд. А на второй — он как садовник: вырезает сухие ветки, чтобы ствол не погубить. Ты уцелел. Значит, ты — ствол.
Митько прищурился, но ничего не сказал.
— А невеста твоя, — продолжил я, — она умерла, когда вы уже обручены были? — он кивнул, — По закону церковному — вы муж и жена перед Богом. Не перед людьми, а перед Ним. Ты вдовец, Митько. А вдовцам, сам знаешь, прощается больше, чем холостым.
— Ты это мне, батюшка, к чему? — голос его дрогнул, но только на полтона.
— К тому, что полгода тебе дали не для того, чтобы ты сопли жевал и Бога проклинал. А чтобы ты успел пожалеть не себя, а тех, кого ногами вперед вынесли. Когда пожалеешь по-настоящему — может, и поймешь, зачем тебя время лишнее на этом свете держали. А не поймешь — ну что ж… — я выпрямился. — Не наелся — не налижешься.
Он долго молчал. Потом спросил тихо, почти без злости:
— А если я не хочу жалеть?
— Тогда ты уже мертвее, чем после петли. И заходить тогда ко мне незачем.
— Михаилом меня крестили. Архангелом. Меченосцем. Не для тюрьмы такое имя.