Страница 35 из 72
Она чуть плотнее запахнула воротник, не от холода, а чтобы ладонью прикрыть шею. Там, где сумасшедше дергалась жилка. Аристократическая невозмутимость, прагматизм ученого, обычное человеческое волнение и тот дикий, почти детский азарт, который она прятала под маской насмешливости — это и есть настоящая Ксения? Та, которая смотрела на меня из глубины черного зеркала, и за которой я нырнул в водоворот времени?
Она
побаивалась, конечно, но не
так, чтобы, сломя голову, с визгом удрать по проходу. Скорее, была взволнована, её сердце сейчас билось быстрее моего. И она бы раньше умерла, чем призналась в этом вслух.
Я взял паузу, сделал вид, что проверяю крепления лопатки. А потом сказал, не оборачиваясь:
— По крайней мере, честно
. Тогда закройте глаза и не дышите носом — сейчас я буду расширять проём. Тут могла завестись плесень, а ее споры хуже скелетов.
За моим плечом послышался её тихий, почти неслышный выдох — тот самый, который она задержала минуту назад. Она его наконец отпустила. Значит, справилась.
Я потянул нитку обратно. Карандаш показался на свет, сухой и чистый, лишь слегка припорошённый чем-то серым, похожим на пыль. Ни сырости, ни гнили.
— Ну что, — убрав карандаш, я взялся за лопатку уже иначе, более хватко, — теперь самое интересное.
Любопытство оказалось сильнее благоразумия — девушка тут же вытянула шею, пытаясь разглядеть, что в темноте делают мои руки.
На мой взгляд, зрелище было так себе, по шкале занимательности от одного до десяти где-то на троечку. Я начал аккуратно поддевать доску не за край, а чуть отступив, в том месте, где щель давала мне точку опоры. Лезвие лопатки вошло в стык между плахами плотно. Теперь главное было не дёргать, не спешить. Я нажал не вверх, а вбок, расширяя зазор по всей длине доски. Древесина застонала — долгим, низким, почти живым звуком. Где-то в глубине схрона отозвалось эхом, словно кто-то спал и недовольно повернулся на другой бок.
Повинуясь постепенному нажиму, доска раздражающе медленно отошла от соседней, слава богу, не с опасным треском, а с тем самым певучим, почти музыкальным звуком, какой издаёт виолончель, когда по ней проводят смычком. Я не вынимал её — просто сдвинул на полсантиметра, потом ещё на сантиметр. Между досками образовался просвет шириной в ладонь.
— Посветите, ваша светлость.
Ксения направила луч фонаря внутрь. Щель открывала не землю, не глину и не каменную кладку. Внутри чернела пустота — глубокая, плотная, настоящая. Я сунул в неё руку, повернул запястье, нащупывая края проёма. Пальцы уткнулись в сухое, тёплое дерево — это была внутренняя обшивка, устроенная кем-то очень искусно, почти с часовой точностью.
— Там не просто дыра, — сказал я, выпрямляясь и стряхивая с коленей труху. — Там постройка. Серьезная. Ксения Андреевна, не хочу показаться вам занудой, но так не прятали ни кресты, ни скелетов.
— А что же прятали, господин Ангел? — голос княжны дрогнул от едва сдерживаемого волнения, — вы знаете? Знаете? Или… догадываетесь?
Я посмотрел на неё. В сумраке схрона её глаза горели как два угля — серых, решительных, почти хищных.
— Я хочу сказать, ваша светлость, — усмехнулся я, берясь за лопатку с другой стороны, чтобы поддеть доску целиком, — что если внутри окажется всего лишь чёрная псалтырь и ржавый крест, вы будете разочарованы. А я буду унижен в ваших глазах как специалист. И это меня почему-то задевает. Не знаете, почему? Нет никаких предположений?
Вот как должна была отреагировать девушка из хорошей семьи на эту неприкрытую провокацию?
Увы, узнать это мы не успели. Ксения уже набрала воздуха для ответа, но в этот момент доска поддалась. Не вылетела, не рухнула — просто медленно, с достоинством старого слуги, отошла в сторону, открывая тёмный, пахнущий землей проём. Я поднял фонарь.
И увидел совершенно не то, что ожидал.
_______________________________________________________________
Рассвет поднимался над рекой медленный, июльский, томный. Монастырь на холме стал розовый от первых лучей, купола горели сусальным золотом, и даже кресты, казалось, вот-вот запоют. Внизу, у самой воды, туман ещё держался, но уже редел, и в нём сыро блестела спина гнедого мерина. Кони — оба, сытые, гладкие — паслись на пожухлой траве, изредка всхрапывая. Коляска сиротливо кренилась на оглоблях.
Сашка лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в небо. В траве кто-то стрекотал, но ничего не шуршало и не ползало, а стрекотуны парня не волновали и он лениво жевал травинку.
Сначала он услышал топот — глухой, частый, земляной. Потом голоса, зычные, с присвистом. Потом уже увидел: из-за поворота, из облачка пыли, вынырнули всадники. Пятеро. Папахи, лампасы, винтовки за спиной — казачий разъезд, лихие и сонные с похмелья либо с ночного дозора.
Сашка сел не спеша, травинку выплюнул, но вставать не стал. Облокотился на локоть.
— Эй, православный! — окликнул передний, усатый, с нашивками вахмистра. — Ты чей такой? Чего разлёгся?
Кони казачьи, чуя отдыхающих меринов, запрядали ушами, но казаки поводья держали крепко.
— Здорово, ребятушки, — Сашка голос подал ленивый, спокойный, как у человека, которому бояться нечего. — Свои, свои, не бойтесь. Отдыхаю.
— Вижу, что отдыхаешь, — вахмистр окинул взглядом коляску, коней, траву примятую. — А почему коляска? Кони выпряжены? Барина, что ль куда повёз?
— Барина и повёз, — Сашка кряхтя поднялся, отряхнул штаны. — В обитель, — кивнул он на монастырь, что уже вовсю золотился на холме. — Матушку игуменью повидать, грехи замолить. У него, у барина, это самое… душа болит. Со вчерашнего дня ещё. Вот обещался к утру выйти. Солнце уже взошло, — Сашка показал рукой на светило, что только-только оторвалось от горизонта, огромное, малиновое. — Значит, небось, появится.
Казаки переглянулись. Вахмистр прищурился:
— Не скажешь, ждать его?
— А вот этого, дядька, я вам точно сказать не могу, — Сашка улыбнулся открыто, по-деревенски, даже зубы блеснули. — Потому как если с матушкой игуменьей сядет чаи гонять — а он это дело любит, чаи-то, — то и до полудня не выйдет. Разговор у них, у барина с матушкой, всегда хороший, душеспасительный. Может, и до вечера засидятся. А мне велено ждать.
— И что, много грехов у твоего барина? — спросил молодой казак с конопатым лицом, усмехаясь.
— Господь ведает, — вздохнул Сашка, — не моё дело. Моё дело — кони да коляска. А они сыты, поены, отдыхают. Чего им сделается?