Страница 17 из 72
Участки с рукожопской крепью сменялись участками без нее, впрочем, глина держала отлично, гораздо лучше плохого горбыля… вот только оскользнуться тут можно было как запросто. Поломанная нога или растяжение меня пугали всерьез, и когда, примерно на третьем километре, спутник мой вскрикнул и сквозь зубы выругался, я обернулся к нему с таким видом, словно готов из милосердия добить.
— Что случилось, Гриша?
— Косточку ушиб, — ротмистр поморщился, пробуя наступить на носок, потом на пятку. Я смотрел на него взглядом инквизитора.
— Все в порядке?
— В полном.
— Смотри…
— На что, — слегка растерялся Смородин.
— Можешь прямиком в светлое будущее, — сорвался я, — но лучше под ноги.
Негромкий смешок был мне ответом.
Шли мы долго, казалось, вечность. Замерз я адски, не знаю, как Смородин, а на мне теплый шерстяной свитер стал влажным очень быстро и почти не грел, хотелось снять его и отжать хорошенько. Я понимал, что это иллюзия, но иллюзия бесячья…
Ходить по неровному быстро и безопасно — своя наука, и не самая сложная. Нужно просто поднимать колени немного выше, чем обычно и стараться ставить ногу сразу на всю стопу. В горах этот навык не раз выручал меня, пригодился и здесь.
Я устал. По ощущениям, где-то две трети пути остались позади и пока все шло гораздо лучше, чем мне представлялось. Казалось бы — радуйся, Вереск, в кои то веки судьба улыбнулась. Но я по привычке ждал подвоха — и дождался!
Фонарь мигнул раз, другой. Нет, не в глазах темнело — огонь мигал сам по себе. В таких тоннелях это плохой признак. Очень плохой. Хуже только, если земля дрожит. Я обернулся к Смородину: фонарь у него гас.
— Чего встали? — Смородин ткнулся мне в спину. Голос у него был хриплый и какой-то гнусавый, словно он умудрился подхватить насморк.
— Воздух, — сказал я.
— Что «воздух»?
— Где воздух, — язвительно «поправил», — Прикинь, а нету.
…Человеческий организм может долго игнорировать проблему, просто понемногу, аккуратно перестраивая восприятие. Сенсорная адаптация по-научному, тот самый механизм, из-за которого мы умираем раньше, чем до нас допрет — мы в беде. Слишком мы сложные, слишком тонкие. А где тонко, там и рвется.
Фонарь — штука простая, лишней тонкостью чувств не обременен. Воздух кончается — он гаснет.
Смородин шумно втянул носом раз, другой.
— Тяжёлый… — сказал он тихо и закашлялся.
— Воздуховоды, — сообразил я. — Забились, наверное. Должны из стен торчать через каждые полсотни шагов.
— Должны, — согласился Смородин. — Только я что-то давненько ни одного не видел.
— А ты смотрел?
Плевать нам было на воздуховоды. Устали, как два бобика, замерзли, жрать хотелось, пятки гудели и нервная система орала как сирена океанского буксира, потому что это — издевательство натуральное, с особым цинизмом: засунуть человека в прямую кишку как, прости меня Господи, резинку в трусы.
Мне вообще пополам было, что там торчит из стен, и торчит ли оно. И сейчас тоннель прислал счет за легкомыслие. Интересно, хоть кто-то из нас может его оплатить? Хотя бы векселем?
Я прижался спиной к одной стене, упёрся ладонями в другую — это оказалось несложно, расстояние тут было меньше метра. Провёл руками влево, сколько достал — доски, глина, щели между жердями. Нигде не тянуло. Смородин делал то же самое с другой стороны, я отчетливо слышал, как двигаются его руки по стене.
— Есть что? — напряженно спросил он.
Я хотел ему ответить, но из горла вырвался только хрип.
…В темноте, из ниоткуда проступил силуэт птицы. Или не птицы? Говорят же, курица — не птица, э это была именно курица. Чёрная, огромная как страус — в этом узком пространстве она помещалась вся, без зазора и смотрела на меня человечьими глазами. Я знал эту курицу — из детства, из старой книжки, где подземные жители боялись света и ходили по тоннелям не поднимая головы.
Курица деловито и очень быстро развернулась — почему то вообще без труда, словно не занимала все видимое пространство и быстро засеменила по проходу.
— Стой, — услышал я сзади голос Смородина, далёкий, будто из-под воды. — Куда ты?
Куда курица? Он тоже ее видит?
Темнота стала плотной, липкой, она давила на глаза, на лицо, на грудь. Я открыл рот — лёгкие схватили пустоту. И всё исчезло.
* * *
Очнулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо и брызгал в лицо чем-то мокрым. Я дёрнулся, открыл глаза — темнота, хоть глаз коли, только где-то сбоку слабый, чадящий огонёк, а выше — лицо Смородина, бледное, с провалившимися глазами.
— Пей.
В зубы стукнулась фляга и я жадно глотнул. Каюсь, думал, ротмистр согревается полынной или коньячком. Оказалось — чай, сладкий, крепкий, холодный. Неожиданно. Горло саднило, я бы сейчас и болотной воды выпил. Глотнул ещё, потом ещё, и только когда влага разлилась по груди, до меня дошло: я дышу.
Воздух был. Плохой, тяжёлый, вонючий, но — был. Я сел, привалился спиной к стене, огляделся. Света от фонаря хватало на два шага вокруг, и в этом круге я увидел стены. Совсем другие стены, не из щелястого горбыля. Здесь крепь была старше, плотнее, доски тёмные, почти чёрные, и стояли они ровно, не вразбежку, а как положено. Да и пространства было больше — вдвоем разойдешься без труда.
— Где мы? — спросил я. Точнее, попытался спросить. Голос прорезался не сразу, пришлось откашляться.
— А я почём знаю, — Смородин сидел рядом, привалившись к той же стене. — Воздуховоды здесь точно есть. — Он кивнул куда-то в темноту. — Там дальше нормальные глиняные трубы в потолке, оттуда и тянет.
Я еще раз, внимательнее, посмотрел на стены. Старая крепь, лиственница, ровные ряды. Таких здесь быть не могло. Мы шли по гнилью и рукожопству, а оказались в тоннеле, который строили лет сто назад, как минимум, да ещё и с умом.
— Просыпайся уже, — поторопил Смородин, — замерзнешь.
— Я вообще не спал, я медитировал. А что меня выключило, так это побочный эффект, —пробормотал я, окончательно приходя в себя.
Я сидел задницей на холодной земле, спиной опирался на такую же ледяную стену, ноги были свернуты кренделем на одну сторону. Попробовал шевельнуть и чуть не взвыл — в тело мгновенно вцепились тысячи чихуа-хуа.
— Живой? — мрачно спросил ротмистр.
— Хрен знает, приятель. Что за дивное местечко, просветишь?