Страница 16 из 72
Глава 6
Черная курица и другие глюки
Вечерело. В избе у старосты дух стоял тяжелый — за день тут перебывала половина отряда, каждый наследил, накурил, натоптал, и теперь вся эта адская смесь стояла стеной, хоть ножом ее режь. Открывать окно остереглись, дом стоял почти у реки и комарья тут было — не обраться. Между тяжелым запахом и тонким, злобным: «Зин-зинь» временный хозяин предпочел духоту, а спорить с ним никто не решился, настроение у штаб-ротмистра было скверное. Четверть часа назад прискакал вестовой с железнодорожной станции, до которой тут было всего версты три — и доставил телеграмму, да не от Шуваева, а как бы не от самого губернатора.
Их превосходительство изволили сильно гневаться и весьма ехидно спрашивали, с чего это цельное жандармское управление: начальник, адъютант, помощник и тринадцать унтер-офицеров до сих пор не повязали двух студентов, трех инвалидов да барышню? Может, им какая помощь требуется? Истопника, татарина, отправить с кочергой для усиления, все равно по причине жары без дела мается, или местную богадельню поднять в ружье?
— Образованный же человек Половцев — и будто не понимает, что мы не армейской подразделение, а политический сыск. Наше дело не уничтожить врага любой ценой, а изъять информацию, — Борисов уставился тяжелым взглядом мимо денщика, который хлопотал с тяжелым самоваром, — Кто послал? Где остальные? Кто финансирует? Где штаб? Где типография? Кто делает бомбы? И, самое-то главное, кто цель? На кого адскую машину-то ладили, ведь не просто так ради химических опытов развлекались господа студенты?
Появились фарфоровые чашки, богато расписанные петухами, глубокая миска со свежими драниками, которые через всю комнату источали аромат горячей картошки, и корзинка с пиленым сахаром.
— Ну, положим, пойдем мы на штурм… студенты эти себя уже показали, не разбегуться. Будут отстреливаться до последнего, а потом и машинку рванут — и что мы получим?
— Покойничков мы получим в большом количестве и, так сказать, фрагментами, — кивнул немолодой, но подтянутый унтер. — Оно, конечно, у сторожки стены толстые, большая часть железок в них и повязнет. Наши, ежели вовремя залягут, так и живы останутся… Но вот допросить будет, решительно, некого. Рука, или там, нога, отделенные от тела — предмет неразговорчивый. С таким результатом нас никто не похвалит. Начальство-то первым делом спросит: «А где арестованные? Где ниточки?»
— От переговоров господа…
— Отказались, — подтвердил тот, — Павлушка белый платок на палку вздел, да над кустами поднял — так кто-то с чердака бахнул, и в аккурат кончик палки пулей и срезал! Ни дальше — ни ближе, а ведь угол там неудобный.
— Вильгельм, мать его, Тель, — Борисов сощурился. — Колодец под прицелом держите?
— Так точно. Они хотели барышню пустить, стало быть, подумали, что в барышню стрелять не будем. Вышла она с ведром. Павлуша говорит: «Сейчас я ей ведро из рук выбью — чтоб знали, что мы сурьезно настроены и не баловали».
— И?
— Выбил, — унтер ухмыльнулся. — Оно покатилось, а барышня — назад, с визгом. А Павлуша потом по этому ведру ещё три дырки сделал, пока его назад втянуть пытались.
Борисов хмыкнул:
— Ведро втянуть или Павлушу?
— Виноват, вашбродь. Так о чем я? Дым не шёл, значит, ничего не готовили. Либо сухари грызут, либо так сидят. Да им не привыкать, студентам-то. Голодом не возьмёшь, не тот народец. И, уж простите, вашбродь, долго так тихо не усидят они, чует сердце, готовят что-то.
Борисов скривился:
— Что там можно приготовить? Разве кашу из топора. Обложили их, как барсука в норе, все тропинки перекрыты — почему не сдаются? На что надеются? На темноту?
Карту развернули прямо на столе, придавили кружками с чаем, и она лежала, мокрая от пролитого, разбухшая на сгибах. Борисов сидел, расстегнув ворот, и слушал Степанчука. Тот только что вернулся, сапоги в глине, лицо красное — не то с жары, не то с ходьбы, пот со лба утирал рукавом и всё норовил стряхнуть на пол, но под ноги себе не смотрел, смотрел на штаб-ротмистра.
— Я вот что думаю. Они не просто сидят. Они ждут. А если ждут — значит, знают, что кто-то придёт. И не с той стороны, где мы посты выставили. Может, у них там, в сторожке, лаз какой? Старые лесники иногда погреба рыли с запасным выходом — к реке или в овраг. Я сам такие видывал.
Борисов поднял голову, посмотрел на унтера долгим взглядом.
— Лаз?
— Может, и лаз, вашбродь. А может, и нет. Но если они так спокойны — значит, уверены, что уйти смогут. Или что за ними придут.
— Если придут, мы их встретим. У меня люди на дороге, смена через два часа, никто не проскочит.
— Люди у тебя на дороге, — медленно проговорил Борисов, глядя уже не на карту, а куда-то сквозь неё. — А кто сказал, что они пойдут по дороге?
Он встал, подошёл к окну. За окном уже густели сумерки, комарьё лезло в щели, и кто-то из денщиков на улице выматерился сквозь зубы, прихлопнув на шее.
— Степанчук, а ты бы на их месте куда пошёл?
Унтер помялся, но ответил честно:
— Я бы, вашбродь, в болото не полез. Там топи, гать одна, вы меня с двумя людьми на той гати поставили — и всё, мышь не проскочит. В реку тоже глупо — плоты вязать, шум, нас бы услышали. А вот через овраг, что за сторожкой… Я тот овраг не смотрел. Вы приказали мельницу и берег, я своё дело знаю, а овраг…
— А овраг остался без глаз, — закончил за него Борисов. Голос у него стал тише, но как-то острее. — Потому что я приказал тебе мельницу и берег, а сам полез на болото. И все мы успокоились, решили, что окружили плотно.
Он резко повернулся от окна.
— Бери двоих, живо к оврагу. Проверь каждый куст, каждую яму. Если там есть тропа — чтобы я знал через десять минут. Вели Павлуше чтоб не спал, и если кто из сторожки высунется — стрелять под ноги. Живыми, живыми надо брать, пока они нам тут цирк с выездом не устроили.
Степанчук козырнул и вышел за дверь. Борисов остался один, с картой, с остывшим чаем и с противным чувством, что он что-то упустил. И это чувство было хуже любой телеграммы от губернатора.
* * *
…Зла, как денег, никогда не хватало. Весь отпущенный мне запас матерных выражений я уже потратил, повторяться не хотелось, руки замерзли и масляный фонарь я пару раз ронял… наконец решил, что не так он и нужен. Того света, что давала плошка Смородина, было вполне достаточно, чтобы не оступиться… а смотреть тут не на что, не картинная, мать его, галерея.