Страница 76 из 79
Глава 25
НОВЫЕ ЧЕРТЕЖИ
Шум ворвался в нашу хрупкую, завоеванную тишину вместе с Гильомом, двумя целителями из его гильдии и полудюжиной ошарашенных мастеров. Они замерли на пороге, увидев картину: их лорд, окровавленный и бледный, с закрытыми глазами, и я, сидящая у его ног, с лицом, размазанным по грязи и слезам. Мой смех-плач еще отдавался в стенах.
Первым опомнился Гильом. Его глаза, усталые за очками, мягко смягчились, увидев нас. Он понял всё без слов.
— На носилки! Осторожно, ребята! — скомандовал он, и люди, оторвавшись от созерцания, бросились исполнять.
Каэлен застонал, когда его поднимали, но глаза не открыл. Его рука соскользнула с моих волос, оставив после себя призрачное ощущение тепла и тяжести. Я встала, чувствуя внезапную, ледяную пустоту и дрожь в ногах. Целители — один пожилой, с бородой лопатой, другой молодой, с умными быстрыми руками — уже щупали пульс, осматривали раны, бормоча низкочастотные заклинания. Над уродливым ожогом на его плече замерцало мягкое золотистое сияние, и плоть под ним начала медленно, на глазах, розоветь.
— Ребро треснуло, сотрясение, много крови потерял, — отчеканил старший, не глядя ни на кого, полностью погруженный в работу. — Но жив. Крепкий, как старый дуб. Донесём до заставы, нужно стабилизировать и дать поспать под присмотром.
Меня оттеснили в сторону. Я смотрела, как несут его на импровизированных носилках из срочно сколоченных шестов и плащей, и ощущала странное, почти болезненное онемение. Всё кончилось. Адреналин отступил, как отлив, оставив после себя только ватную слабость во всем теле, дрожь в коленях и странную, щемящую пустоту там, где только что была его рука.
— Дитя, а тебя-то? — Гильом подошёл ко мне, внимательно вглядываясь в мое лицо. Его глаза были полны той самой усталой, отцовской доброты, которой так не хватало в этом мире. — Рука? Голова кружится? Устоять можешь?
— Рука… болит, — честно сказала я. Всё болело. Каждая мышца, каждая косточка, каждый сантиметр кожи. Но эта боль была живой. Нашей. — Но стою. Куда денусь.
— Пойдём. Тебя тоже посмотрят. Негоже герою дня на полу завалиться.
Меня увели в боковую комнату заставы, бывшую каморку сторожа, усадили на скрипучий табурет. Молодой целитель, закончив с Каэленом, принялся за меня. Его прикосновения были профессиональными и безличными, но не грубыми. Он аккуратно снял мою самодельную, уже размокшую и окровавленную шину, ощупал опухшее, посиневшее предплечье, покачал головой.
— Вывих и трещина. Хорошо, что не раздроблено. Сейчас вправим и зафиксируем по-человечьи. — Он посмотрел мне в глаза. — Будет очень больно. На несколько секунд. Можно заклинание, но с сотрясением у вас и так… лучше потерпеть.
Я кивнула, сунув в рот край своего грязного рукава. Он не соврал. Боль была яркой, белой, взрывной, на самой грани потери сознания. Я впилась зубами в ткань, глаза застила чёрный туман. Потом — щелчок, и боль сменилась тупой, разлитой ломотой. Он быстро, ловко наложил новую, прочную шину из легких деревянных пластин и туго перебинтовал. Потом положил поверх ладонь и проговорил что-то простое, бытовое. Боль отступила, сменившись приятным, глубоким, разливающимся теплом. Не боевая магия, а ремесленная. Чтобы не болело и кость срасталась быстрее. Без всяких изысков и пиротехники.
— Спасибо, — прошептала я, когда он закончил, вынимая изо рта мокрый, изжеванный рукав.
— Не за что. Лучше бы вы оба в своих постелях в башне сидели в такую ночь, — буркнул он, но в его тоне не было упрёка, лишь усталое понимание. — Отдыхайте. Пейте много воды.
Он ушёл, и я осталась одна в маленькой, пропахшей старым табаком, пылью и теперь ещё травами комнатушке. За тонкой стеной слышались шаги, сдержанные голоса, но уже не панические, а деловые, даже облегчённые. Кризис миновал. Наступал этап разбора завалов, подсчёта ущерба, раздачи указаний. И впереди, как тёмная туча на горизонте, маячил новый, не менее страшный этап — этап разговоров. С ним.
Дверь скрипнула. Вошёл Гильом, неся две глиняных кружки, от которых валил густой пар. Пахло мятой, мёдом и чем-то крепким, древесным.
— Пей. Это взбодрит и нервы успокоит, — сказал он, протягивая одну кружку. — Он спит. Целитель дал снотворное, чтобы организм не мешал сам себе восстановиться. Проснётся к вечеру, голодный как волк и, предупреждаю, чертовски сварливый.
Я сделала глоток. Напиток был горьковатым, обжигающим горло, но по жилам тут же разлилось благодатное, глубокое тепло, согревая изнутри.
— Что теперь? — спросила я, глядя на причудливые клубы пара, поднимающиеся над кружкой. Теперь, когда непосредственная угроза миновала, в голову лезли все те мысли, что я отгоняла.
— Теперь? Теперь уборка. Отстойники под круглосуточным наблюдением, вода в реке чистая, эвакуированных потихоньку возвращают в дома, которые не пострадали. Город отдышался. — Гильом присел на соседний табурет, тяжело вздохнув, и его массивное тело заскрипело. — А потом… потом Совет. Торген уже, я ручаюсь, точит когти и перья для доносов. Будет кричать о самоуправстве, о порче казённого имущества, о нападении на царскую стражу. Хочет он сместить Каэлена давно, а сейчас такой шанс — золотой.
— Но мы спасли город! — голос мой прозвучал хрипло от напитка и нахлынувших эмоций. — Его стражники сидели сложа руки, а мы действовали!
— Мы нарушили около дюжины законов и протоколов, дитя. В глазах Совета это часто важнее, чем спасённые жизни. Бюрократия — тоже своего рода магия, только очень тупая и жестокая. — Он посмотрел на меня поверх кружки, и в его глазах светился не страх, а твёрдая решимость. — Но не всё потеряно. У нас есть ты.
— Я? — я недоуменно фыркнула, чуть не поперхнувшись. — Я никто. Бывшая пленница, дикарка без рода и магии, сбежавшая из-под стражи. Идеальный козёл отпущения.
— Ты — живое доказательство. Ты — тот, кто увидел фундаментальный изъян в системе самого лорда д’Амори. И тот, кто помог эту систему починить, когда она дала сбой, угрожая всем. У тебя в голове не просто цифры и схемы. У тебя там принципы. Те самые, о которых ты говорила в подвале у меня. Децентрализация. Прозрачность. Контроль снизу. Совместное владение. — Он отпил и поморщился, не от горечи, а от мысли. — И, что важнее всего, у тебя теперь есть его доверие. А доверие Каэлена, раз уж он его кому-то дал, — штука дороже любой магии и прочнее любой печати Совета.
— Доверие? — я горько рассмеялась, и звук получился сиплым. — Он назвал меня дефектом и запер под замок. Это странное доверие.