Страница 77 из 79
— А потом отдал тебе единственный канал связи в разгар катастрофы, послушался твоего, с позволения сказать, сумасшедшего плана и пошёл один на вооружённых стражников, рискуя всем, чтобы его выполнить. По-моему, это и есть определение доверия в его, очень специфическом, понимании. Он доверяет тебе как инженеру. Как уму. Как… соратнику. Остальное… остальное придётся выстраивать заново. Кирпичик за кирпичиком. Если, конечно, ты захочешь остаться и строить.
Хотела ли я? Вопрос повис в воздухе, густой и неумолимый, как туман над рекой. Я смотрела на свою новую, аккуратную шину, на грязные, разодранные в кровь ногти, на потрескавшиеся от напряжения пальцы. Вспоминала его руку на моих волосах — тяжёлую, реальную, якорь в шторме. Его дурацкую, неуместную шутку про звёзды и котельные. И тут же — его ледяные, безжалостные глаза в кабинете, произносившие приговор. Две стороны одной медали. Искривлённое зеркало, в котором отражались и его боль, и его сила.
— Не знаю, — честно, с усилием выдавила я. — Слишком много сломано. Слишком много… ран. И моих, и его.
— Ничего страшного, — Гильом встал, его кости жалобно заскрипели. — Сломанное иногда чинится прочнее, чем было изначально. Главное — иметь хороший чертёж и не жалеть времени на подгонку. А с чертежами, я думаю, у тебя проблем нет. Отдыхай. Когда проснётся — он захочет тебя видеть. Первым делом. И советую быть готовой. Он не будет извиняться букетами цветов или сладкими речами. Он, скорее всего, принесёт тебе чертёж. И попробует начать всё с чистого листа. Смотри, чтобы на этом листе было место и для тебя самой, а не только для твоих идей.
Старик вышел, мягко прикрыв дверь, оставив меня наедине с допитой кружкой и целым ураганом тяжёлых, противоречивых мыслей. Я допила горьковатый осадок и, повинуясь внезапной, сковывающей слабости, прилегла на узкую, жёсткую лавку у стены. Сон настиг меня почти мгновенно — глубокий, без сновидений, как падение в тёмный, мягкий колодец.
Меня разбудили шаги. Не громкие, не суетливые, но чёткие, размеренные, узнаваемые. Шаги человека, который знает, куда идёт, даже если каждое движение даётся ценой боли. Я открыла глаза. В комнате стояли мягкие, лиловые сумерки. В единственном маленьком окне горел закат, заливая скудную обстановку густым, медово-багряным светом, который лежал на всём, как драгоценная пыль.
В дверном проёме, опираясь на простой, грубо оструганный костыль, стоял он. Каэлен. Его вымыли, переодели в простую, но чистую льняную рубашку и тёмные брюки. Волосы, тёмные как вороново крыло, были ещё влажными и зачесаны назад, открывая высокий, умный лоб. На виске красовался аккуратный пластырь из целебного мха, на плече под тканью угадывалась объёмная повязка. Он выглядел смертельно усталым, бледным, но собранным — тем внутренним стержнем, который не сломать. Его глаза, цвета зимнего неба перед бурей, смотрели прямо на меня, безошибочно находили в полумраке.
— Ты спала десять часов, — сказал он ровным, слегка хриплым ещё голосом, без предисловий и церемоний. — Целитель говорит, это нормально после такого выброса адреналина. Как рука?
Я медленно села, поправляя сбившуюся, помятую одежду, чувствуя себя неловко и уязвимо под его пристальным взглядом.
— Лучше. Гораздо. Спасибо. А ты? Как ребро и… всё остальное?
— Трещина. Неудобно, но жить можно. Голова гудит, будто в ней поселился рой шершней. В целом — живой. — Он сделал неуверенный, но упрямый шаг вперёд, опираясь на костыль, и опустился на табурет напротив. Между нами было меньше метра. Я могла разглядеть тонкую сетку морщин у его глаз, которых раньше не замечала, и тень щетины на щеках. — Нам нужно поговорить. Без криков. Без обвинений. Как… два инженера после тестового запуска сложной системы, который едва не закончился взрывом.
— Да, — просто согласилась я, чувствуя, как сердце начинает глухо, настойчиво стучать где-то в основании горла. Вот оно. Разбор полётов. Оценка ущерба, материального и морального. Приговор или… что-то другое.
Он помолчал, его длинные пальцы постукивали по шершавому дереву костыля, выбивая тихую, нервную дробь.
— Во-первых, город стабилен. Основная угроза ликвидирована. Гильом и его люди проводят точечный ремонт. Ущерб… значительный, но не катастрофический. Никто из мирных не погиб, несколько пострадавших от паники, все живы. — Он говорил отчётами, но в его глазах читалось огромное, немое облегчение. — Во-вторых, Торген, как и предсказывал Гильом, уже созывает экстренное заседание Совета на завтра утром. Будет требовать моей немедленной отставки, конфискации имущества и твоего суда за воровство, государственную измену и саботаж. У него есть свидетели — те самые стражники. И сильно повреждённая насосная.
Я кивнула, сглотнув. Ждала продолжения. Самого важного.
— В-третьих, — он сделал глубокий вдох, словно собираясь с силами, и в его глазах промелькнуло что-то сложное, уязвимое, совсем не похожее на прежнюю холодную уверенность, — твой план с промывкой коллектора… был не просто смелым. Он был единственно верным. Элегантным в своей простоте. Он сработал там, где моя магия и мои схемы оказались бессильны. Ты спасла не только город от отравления. Ты спасла то, что от него осталось. И… мою репутацию, что, впрочем, вероятно, тебя волнует в последнюю очередь.
— Не особенно, — подтвердила я, но в голосе не было былой колючести. — Но я искренне рада, что сработало. Что наши… что мои идеи оказались верными.
— И я, — он сказал это тихо, но так искренне, что по моей спине пробежали мурашки. Потом вздохнул, и этот вздох был полон усталости и чего-то похожего на сожаление. — Я был неправ. Насчёт многого. В своей уверенности, в своих методах. Но в первую очередь — насчёт тебя. Ты не инструмент. И не дефект. Ты… — он искал слова, и это было непривычно и трогательно видеть — этого всегда уверенного в себе человека, подбирающего выражения. — Ты сторонний наблюдатель с уникальным, абсолютно бесценным углом зрения. Который, к несчастью для моей гордости, почти всегда оказывается прав. Моя система имела фундаментальный, фатальный изъян. Стремление к тотальному контролю, порождающее хрупкость. Ты это увидела сразу. И попыталась меня остановить. А я… я не послушался. Я увидел угрозу, а не союзника.