Страница 75 из 79
— Не решились, — он медленно, с трудом повернул голову, чтобы посмотреть на стражников. Те тут же отвели взгляды, вжавшись в стену. — Уговорил. По-своему. — Его взгляд, скользнув по моему лицу, упал на мою забинтованную, безобразно торчащую руку. — А ты? Цифры… сошлись? Ничего… не взорвалось?
— Сошлось, — кивнула я, чувствуя, как по щекам, смешиваясь с грязью, текут горячие, предательские струйки. Злости. Бессилия. Дикого, всепоглощающего облегчения. От чего ещё — я не знала и не хотела знать. — Всё работает. Город… будет в порядке. Точнее, не умрёт сегодня. Благодаря тебе. И… нам.
— Хорошо, — он выдохнул, и всё его тело обмякло, будто только теперь позволило себе выпустить последнюю толику напряжения. Глаза снова начали закрываться, веки казались свинцовыми. — Тогда… можно и отдохнуть. На минутку…
— Не смей! — я тряхнула его за здоровое плечо, не сильно, но достаточно, чтобы он снова мигнул. — Не смей закрывать глаза, я тебе приказываю! Смотри на меня! Гильом уже зовёт целителей! Держись, чёрт тебя дери!
Он снова открыл глаза. Смотрел на меня. Взгляд был усталым, бесконечно, до самой глубины души усталым, но уже яснее. И в нём не было ни привычного льда, ни холодного расчёта, ни маски всемогущего лорда д’Амори. Была только эта всепоглощающая усталость. И… что-то ещё. Что-то незащищённое, настоящее, что заставляло моё сердце биться чаще.
— Кричишь… как маркитантка на потешном турнире, — пробормотал он, и это уже была почти настоящая, хоть и слабая, улыбка. — Успокойся. Я не… не собираюсь умирать. Слишком много… незавершённых проектов. Хлопот. — Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. — И потом… кто же будет… чинить твои котельные установки? И слушать… бредни о звёздах?
Это была шутка. Дурацкая, неуместная, плоская шутка, сказанная человеком, у которого, возможно, сломано ребро и сотрясение мозга. И от неё у меня внутри что-то окончательно, с громким треском оборвалось. Я рассмеялась. Или зарыдала. Скорее всего, и то, и другое одновременно, превратившись в истерический, сдавленный смех-плач. И опустила голову ему на колени, не в силах больше сдерживать дрожь, которая трясла всё моё тело, вышибая последние силы.
Я чувствовала под щекой жёсткую, мокрую ткань его брюк, запах железа, пота и его — дымный, пряный, знакомый. Чувствовала, как его рука — та, что сжимала нож, — медленно, с трудом разжалась. Нож с глухим, окончательным лязгом упал на бетонный пол, отскочил и замер. Потом та же рука, неуверенно, тяжело, будто весила центнер, поднялась и легла мне на волосы. Не погладила. Не приласкала. Просто легла. Тяжёлой, тёплой, реальной тяжестью. Как якорь, брошенный в бушующее море паники, боли и неопределённости.
Так мы и сидели в полумраке старой насосной. Он, полулежа на холодной железной балке, я, уткнувшись лицом в его колени, оба грязные, окровавленные, пропахшие потом, страхом, порохом и победой. Снаружи, сквозь открытую дверь, доносился уже не гул надвигающейся катастрофы, а обычные, живущие своей жизнью утренние звуки — крики чаек над рекой, отдалённые, уже спокойные голоса, скрип повозки. Город выжил. Сделал вдох, пусть и болезненный. И мы выжили. И в этот тихий, немой момент на развалинах всего, что было между нами раньше, не было ни лорда и дикарки, ни мастера и инструмента, ни даже героев, спасших город. Были просто двое измотанных до предела, искалеченных, но живых людей, которые нашли в этой развалившейся на части реальности одну-единственную, хрупкую, но невероятно прочную точку опоры. Друг в друге. И пока его рука лежала на моих волосах, а мои слёзы медленно впитывались в грязную ткань его брюк, всё остальное — обиды, предательства, игры в контроль — не имело никакого значения. Было только это. И этого, как ни странно, было достаточно. Больше, чем достаточно.