Страница 74 из 79
Оставался «Каменный цветок». Самый сложный, самый старый узел. И самый молчаливый. Камень в моей руке был тёплым, но безмолвным.
— «Цветок», доложите статус, — потребовала я, не выдержав, и голос прозвучал резко, как удар.
Пауза. Затянувшаяся. Потом его голос, всё такой же ровный, но теперь с новыми, тяжёлыми, упрямыми нотами, будто он говорил, стиснув зубы.
— Контакт есть. Но давление скачет. Древний коллектор не выдерживает напора. Есть течь… нет, протечка в боковой дренаж. Нужно перенаправить поток, пока не прорвало. Мне нужно три минуты и два человека. Перекрываю аварийную ветку.
— У тебя есть люди? — спросила я, сердце ёкнув, сжимаясь в ледяной ком. Карта в голове мгновенно перерисовалась, показывая трещину в системе и его одного рядом с ней.
— Будут. Гильом, — его тон стал приказным, без возражений. — Прикажи своим с «Северного ключа» двоих ко мне. Быстро. Координаты передаю.
Гильом тут же затараторил в свой камень, отдавая распоряжения, его лицо стало суровым. Я стояла, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под мокрой, грязной одеждой. Он там один. С протекающей, хлипкой трубой, в которую бьёт чудовищный напор речной воды. И ему нужны «три минуты». Песок в часах тек неумолимо, безжалостно.
Песок в часах тек неумолимо. Через камень доносились отрывистые команды Каэлена, уже не нам, а кому-то рядом, тяжёлое, хриплое дыхание, скрежет металла по металлу. Потом — глухой удар, похожий на удар кувалдой по пустой бочке, короткий, сдавленный крик (не его), и его ледяное, чёткое, как рассечка: «Держи! Не отпускай, я сказал!»
— «Цветок», что там происходит⁈ — крикнула я в камень, не в силах сдержаться.
— Заело аварийную заслонку, — его голос прозвучал с усилием, будто он на что-то налегал всем телом. — Почти… сорвали. Открывай основной слив в отстойник. СЕЙЧАС.
Я бросила взгляд на Марка. Он лихорадочно сверялся с таблицей, его глаза бегали по столбцам. Он кивнул, резко, нервно. Время пришло. Раньше, чем планировали, но выбора не было.
— Все точки! — крикнула я в камень, и мой голос перекрыл шум собственного сердца. — Команда: открыть основные аварийные сливы! НА ТРИ! Раз, два, три!
Где-то глубоко под городом, в бетонных утробах, должны были щёлкнуть массивные, ржавые заслонки, и тысячи кубов уже разбавленной, усмирённой, обезвреженной отравы устремиться в гигантские подземные чаши отстойников, где их ждала долгая, кропотливая, но безопасная очистка.
Гул под землёй изменил тональность, стал глуше, уходящим вглубь, как отзвук грома. Это работало.
— «Северный ключ». Слив открыт, поток уходит. Всё стабильно.
— «Южный рукав». Всё чисто. Вода идёт в отстойник. Загрязнение в пределах нормы.
— «Цветок»? — спросила я, и в этом одном слове прозвучала вся мольба, всё напряжение, весь немой вопрос, от которого зависело больше, чем я готова была признать.
Тишина. Долгая, мучительная, разрывающая сердце. Даже гул воды стих, превратившись в отдалённый рокот. Гильом замер, не дыша. Марк перестал считать, уставившись на камень в моей руке, как на оракула.
Потом — его голос. Тихий, сбитый, на грани срыва, но живой. Такой живой.
— Слив… открыт. Задача… выполнена. Всё. Контроль на вас. Я… нуждаюсь в минутке.
И связь прервалась. Окончательно. Но теперь эта тишина была другой. Она была тишиной после битвы. И в ней слышалось непроизнесённое «спасибо» и невысказанное «я жив».
Я не помню, как оказалась внизу с крыльца. Как толкала застывших в нерешительности людей, как бежала по опустевшей, залитой грязной водой набережной к силуэту старой насосной станции «Каменный цветок». Нога подвернулась на скользком камне, я едва удержалась, боль в руке взвыла протестом, но я не остановилась. Гильом кричал мне что-то вдогонку, пытался догнать, но я была быстрее, гонимая адреналином и этим леденящим душу «я нуждаюсь в минутке». Он никогда в жизни не сказал бы такого. Никогда. Если бы мог держаться.
Станция была старым, мрачным зданием из тёмного, почерневшего от времени кирпича, похожим на заброшенную крепость. Дверь в машинный зал была распахнута настежь, из неё валил пар и тянуло запахом машинного масла, сырой шерсти и… крови. Резкой, медной, незнакомой и оттого ещё более пугающей.
Я ворвалась внутрь. В полумраке, освещённом парой коптящих светильников, открылась картина. Двое стражников в синих с золотом ливреях Совета сидели на полу, прислонившись к стене. Один держался за окровавленную голову, другой — за бок, лицо его было перекошено болью. Оба были живы, но выглядели не просто побитыми, а полностью сломленными — морально. Их оружие — короткие алебарды — аккуратно, почти бережно, было сложено в метре от них. Не отобрано, а сложено, как ненужный хлам.
И в центре зала, на фоне громадного, теперь тихого и покрытого конденсатом насоса, сидел он. Каэлен. Он откинулся на толстую железную балку, голова запрокинута назад, глаза закрыты. Левая рука безвольно лежала на колене, ладонью вверх, пальцы слегка подрагивали. Правая все ещё сжимала тот самый простой нож с роговой рукоятью, но клинок его был теперь не чистым. По тёмному металлу стекали густые, медленные капли, падая на цементный пол с тихим, размеренным стуком. Его лицо было бледным как смерть, на лбу и левом виске сочилась алая кровь из свежей, глубокой ссадины. Одежда на груди и правом рукаве была пропитана чем-то тёмным — водой, чужой грязью, его собственной кровью — не разобрать.
Я подбежала и опустилась перед ним на колени, не в силах вымолвить ни слова. Только рука, будто чужая, сама потянулась, чтобы проверить пульс на его шее. Кожа была ледяной и липкой от пота, но под пальцами, под челюстью, билась живая, упрямая, сильная пульсация. Слишком быстрая, но живая.
Он открыл глаза. Не сразу. Сначала приоткрыл один, потом, с видимым усилием, второй. Взгляд был мутным, затуманенным болью и усталостью, не сразу сфокусировался на мне. Потом узнал.
— Архивариус… — прошептал он, и в углу его рта, в трещине, запёкшейся кровью, дрогнуло что-то, отчаянно пытавшееся быть усмешкой. Голос был хриплым, как после долгого крика. — Опоздала. Всю работу… я уже сделал. Приходится… всё делать самому.
— Заткнись, — прошипела я, и голос сорвался, предав меня, прозвучав сдавленно и мокро от слёз, которые я даже не почувствовала. Сорвала с себя остаток относительно чистой нижней юбки, стала судорожно, неловко пытаться промокнуть кровь на его виске. Руки дрожали так, что я не могла попадать. — Идиот. Самоубийца. Конченый перфекционист. Могли же убить… могли просто прикончить…