Страница 64 из 79
Глава 21
НАЧАЛО КОНЦА
Тишина в коллекторе была обманчивой. Она не была мирной. Это была густая, давящая тишина после взрыва, в которой каждый звук — падающая капля, скрип железа, наше тяжёлое дыхание — отдавался эхом, как удары молота по наковальне. Мы шли, вернее, брели уже больше часа. Синий свет его жезла выхватывал из тьмы мокрые, поросшие слизью стены, ржавые решётки стоков и нашу собственную жалкую процессию: я впереди, он сзади, освещая путь.
Вспомнились ночные бдения в архиве, когда тишину нарушал только шелест пергамента. Тогда она казалась плодотворной. Теперь эта тишина была похожа на затишье перед бурей, которое вот-вот лопнет.
Моя рука горела огнём. Импровизированная шина мешала двигаться, давя на распухшую плоть. Каждый неверный шаг отзывался резкой болью, заставляя меня закусывать губу до крови. Но останавливаться было нельзя. Остановка означала сдаться этой сырости, этому холоду и этой тишине.
Мысленно я проклинала всё: его систему, его гордость, чугунные люки и своё нелепое желание всё исправить. Лумошка сейчас, наверное, мурлыкала бы мне на ухо, успокаивая. Но её не было. Была только боль и темнота.
Он шёл молча. Только его шаги, чуть более тяжёлые, чем обычно, и редкие, сдержанные вдохи говорили о том, что он ещё на ногах. Мы не разговаривали. Казалось, все слова остались там, в дымящемся зале, погребённые под обломками вместе с нашими ролями — лорда и пленницы, мастера и инструмента. Теперь мы были просто двумя ранеными зверями в каменных кишках города, которых свела вместе одна общая катастрофа.
Его шаги звучали чётко, но без привычной уверенности. Словно он шёл не по своему владению, а по чужой, враждебной земле. И я вела его. Эта мысль была одновременно пугающей и горько-сладкой.
Мне вдруг захотелось обернуться, увидеть его лицо. Но я не обернулась. Боялась увидеть в его глазах ту же пустоту, что и в кабинете, когда он произносил приговор. Или, что ещё хуже, увидеть что-то другое, к чему я была не готова.
Я сосредоточилась на том, чтобы не сбиться с пути. Коллекторы были лабиринтом, но я помнила основные магистрали по чертежам. Нужно было держаться старого, широкого тоннеля с гербовой плитой д’Амори на своде — он вёл к водозабору у реки. Оттуда, теоретически, можно было выбраться.
Я вела нас по памяти, как когда-то вела его взгляд по карте. Странная ирония — теперь я была проводником в его же подземном царстве. Царстве, которое рушилось.
Внезапно жезл в его руке дрогнул. Свет померк на секунду, затем вспыхнул снова, но уже не таким ровным голубым, а зеленоватым и неровным. Тени задергались, превращая тоннель в пасть гигантского червя.
— Что-то не так? — спросила я, не оборачиваясь. Вопрос был риторическим. Всё было не так с самого момента моего падения в этот мир.
— Источник света садится, — коротко бросил он. Голос был глухим от усталости, будто через силу выдавленным из груди. — Магический резерв на исходе. У меня не было времени его зарядить.
Отлично. Значит, скоро мы останемся в полной темноте. В лабиринте. С раненой рукой. Я мысленно выругалась, но вслух сказала:
— Тогда нужно идти быстрее. Или найти развилку с люком наверх.
Мой голос прозвучал фальшиво бодро. Как у плохого актёра в дешёвой пьесе. Он, должно быть, это слышал.
Я потянулась здоровой рукой к стене, пытаясь нащупать знакомую маркировку — зарубку каменотёса, номер участка. Ничего. Только слизь и холодный камень. Мы были слепы не только в темноте. Мы были слепы в схеме, которая переставала работать.
Он не ответил. Только свет жезла заколебался, выхватывая из тьмы развилку впереди. Два тоннеля: левый, пошире, с медленно текущей по центру зловонной водой, и правый — узкий, сухой, с обвалившейся кое-где кладкой. Правый казался безопаснее. Чище. Но он вёл в тупик.
— Левый, — сказала я увереннее, чем чувствовала, подавляя инстинктивное отвращение. — Там должен быть желоб для чистки, он выведет к смотровому колодцу.
— Ты уверена? — его вопрос прозвучал не как вызов, а как простая проверка данных.
— Нет, — честно призналась я. — Но у правого тупиковая ветвь по схеме. Выбора нет.
Он молча кивнул в свете жезла, и мы свернули в левый тоннель. Вода хлюпала под ногами, заливая мои и без того промокшие ботинки ледяной жижей. Воздух стал ещё более спёртым, пахнущим гнилью и… чем-то ещё. Сладковатым, химическим запахом, от которого щекотало в носу и горле.
Я замедлила шаг, всматриваясь в темноту впереди. Свет жезла скользил по поверхности воды. Она была не просто грязной. Она отливала странным, маслянистым радужным блеском, как бензин в луже.
— Стой, — сказала я, поднимая здоровую руку, как будто это могло остановить поток.
Он остановился сразу, без вопросов. Его дисциплина в таких мелочах была поразительной. Свет замер на поверхности, выхватывая переливающуюся плёнку.
— Смотри. Вода. Она светится.
Он наклонился, поднеся жезл ближе. В его сине-зелёном свете было отчётливо видно: по воде струились радужные разводы, точно такие же, как те фонтаны в подвале, только слабее, разбавленные. Они плыли откуда-то впереди, по течению. Значит, источник был выше.
— Утечка, — произнёс он тихо, и в его голосе впервые за весь этот бесконечный путь прозвучала не усталость, а холодная, безжалостная ясность. — Из повреждённого контура. Она тянет сюда. Значит, разрыв не локализован. Он расползается по системе.
В его голосе не было паники. Была констатация факта, страшного и неумолимого. От этого стало ещё страшнее, чем от крика. Панику можно победить. С холодным расчётом собственной беспомощности бороться бесполезно.
Я посмотрела на свою руку, замотанную в его окровавленный рукав. Мы оба были в крови. Его и моей. И теперь эта чужая кровь города — радужная и ядовитая — текла рядом, смешиваясь с нашей. Символично до тошноты.
— Сколько у нас времени? — спросила я, и голос мой дрогнул.
— Часы, может, меньше. Зависит от давления в магистрали. Если повреждён основной коллектор…
Он не договорил. Договоривать не нужно было. Если утечка идёт по основному коллектору, то эта ядовитая субстанция сейчас растекается по всем трубам города. В дома, на кухни, в фонтаны, в чашки с утренним чаем. Магическая отрава, которой не место рядом с людьми. Людьми вроде служанок с кухни, старика Гильома, даже язвительной леди Селины.